Глава 1: Восточный Берлин, 1985. Убеждения и Аномалия.
Сырой ноябрьский воздух, густой, как вчерашний кофе, цеплялся за серые стены панельного дома на Франкфуртер-аллее, просачивался сквозь щели старых оконных рам в квартиру Юргена Рихтера. Здесь, на седьмом этаже, мир всегда начинался с приглушенного гула города и запаха лигнита, которым топили слишком многие, слишком отчаянно пытаясь согреть кости перед лицом наступающей зимы социализма. Юрген потер заспанные глаза. В зеркале над раковиной, покрытой сетью мелких трещинок, отразился бледный человек с всклокоченными темными волосами и слишком пристальным взглядом, какой бывает у тех, кто много думает о вещах, невидимых глазу. Квартира была такой же, как у всех: две комнаты, типовая мебель из ДСП, пахнущая формальдегидом и пылью десятилетий, книжные полки, прогибающиеся под тяжестью Маркса, Энгельса, Ленина и сборников по теоретической физике, которые для Юргена были почти таким же священным писанием. Он включил старый радиоприемник "Stern-Radio", и из динамика полилась бодрая мелодия, обещающая трудовые свершения. Кофе был горьким, хлеб – вчерашним, но мысль о предстоящей работе в Академии Наук, о его уравнениях, описывающих самые основы мироздания, грела лучше любого калорифера.
Очередь за овощами у Konsum на углу растянулась на полквартала, серая, молчаливая река людей в одинаково неярких пальто. Лица были хмурыми, усталыми, но привычными к ожиданию. Здесь не было места для отчаяния, только для терпения, въевшегося в самую суть существования. Юрген встал в конец, сунув руки в карманы. Он видел в этих людях не сломленных индивидуумов, как трубили западные пропагандисты, а строителей нового мира, пусть и идущих по трудному, каменистому пути. Каждый сэкономленный пфенниг, каждая картофелина, добытая в этой молчаливой битве, была маленькой победой над энтропией старого мира. Иногда, правда, ловил себя на мысли, что энтропия – дама упрямая, и ей плевать на диалектический материализм. Сегодня в продаже была только капуста и морковь не первой свежести.
– Опять бананов нет, – пробурчала женщина перед ним, обращаясь скорее к воздуху, чем к кому-то конкретно. – Детям бы…
Юрген ничего не сказал. Бананы. Символ потребительского рая, гнилой приманки Запада. Пусть их дети едят яблоки из садов Потсдама, выращенные честным трудом. Так он думал. Чаще всего.
