ПРОЛОГ. Порог Брейта
1934, зима. Лонг-Айленд, Нью-Йорк
Снег лежал на подоконнике старого лабораторного корпуса тонким слоем, будто природа хотела приглушить шумы мира за окном. В комнате горела одна настольная лампа. Свет её падал на исписанные листы — мелкий, почти нечитаемый почерк. Две чашки остывшего кофе. Запах табака.
Джон Арчибальд Уилер сидел на подоконнике, поджав ногу, и смотрел на ночной океан. Грегори Брейт стоял у доски, постукивая мелом по краю жестяного поддона.
— Ты понимаешь, что мы сейчас написали? — спросил Брейт, не оборачиваясь.
— Понимаю, — ответил Уилер. Голос его звучал ровно, почти без интонации.
На доске осталась одна запись: гамма + гамма ->e+ e-
Два фотона, столкнувшись, порождают пару: электрон и позитрон. Свет становится веществом. Энергия — массой. Уравнение, вытекающее из эйнштейновского E = m c2 с неумолимостью весеннего паводка.
— Мы не первые, кто это вывел, — сказал Брейт. — Но мы первые, кто оформил чисто. Никаких ядер-посредников. Два кванта. Бац. И материя.
Он хлопнул ладонью по столу. Уилер даже не вздрогнул. Он смотрел на океан.
— Ты думаешь, когда-нибудь это построят? — спросил Уилер.
— Что именно?
— Машину. Которая из света делает вещество. Не на бумаге. Не в камере Вильсона с треками частиц. А в промышленности. Для людей. Еду из излучения. Одежду. Дома. Оружие.
Брейт фыркнул. Положил мел. Присел на край стола.
— Джон, это гамма-кванты. Чтобы получить хоть микрограмм вещества, нужна энергия, которая сейчас заключена в атомной бомбе. Где ты найдёшь столько фотонов? В центре звезды?
— Они найдут, — сказал Уилер, наконец поворачивая голову. — Не сейчас. Через пятьдесят лет. Через сто. Но найдут. И когда найдут...
Он замолчал.
Брейт ждал.
— ...тогда начнётся самое интересное.
— Ты о чём?
Уилер спрыгнул с подоконника, подошёл к доске. Взял мел. Обвёл букву C в уравнении Эйнштейна, которое Брейт написал в углу доски.
— Вот это, — сказал он, постучав мелом по символу, — мы называем константой. Предельная скорость. Фундаментальное свойство пространства-времени. Нерушимое.
— Это нерушимое, Джон.
— Сейчас да. Но что, если мы ошибаемся? Что, если C — не предел, а... эхо чего-то большего? И когда люди начнут создавать материю из света в промышленных масштабах, они неизбежно упрутся в вопрос: почему порог именно такой? И тогда константа превратится в проблему. А проблему захочется решить.
Брейт долго молчал. Он был прагматиком. Экспериментатором. Он не любил философствований Уилера, но уважал их.
— Допустим, — сказал он наконец. — Что тогда?
Уилер вернулся к подоконнику. За окном падал снег. Океан был черен и пуст.
