Комната пахла кровью, травами и страхом.
Эльвира лежала на широкой постели, сжимая край простыни так, что побелели костяшки. Тело ещё помнило боль — острую, рвущую, как будто её разрывали изнутри. Но боль уже отступала, уступая место чему-то другому. Тяжелому. Тёплому. Она опустила взгляд и увидела ребёнка.
Девочка.
Маленькая, сморщенная, с влажными светло-серыми волосами, прилипшими к вискам. Она дышала часто и слабо, как птенец, который ещё не понял, что вылез из скорлупы. Эльвира протянула дрожащую руку и коснулась её щеки.
Девочка открыла глаза.
Светлые. Серебристо-голубые, как у неё самой. Как у Эфиров.
— Элинализ, — прошептала Эльвира.
Имя прозвучало тихо, почти как молитва. Она знала, что не сможет оставить дочери ничего, кроме этого имени. Ни дома, ни защиты, ни права называть себя дочерью. Только имя. Элинализ.
— Госпожа, — служанка стояла у двери, бледная, с трясущимися руками. — Господин Барахур идёт.
Эльвира сжала ребёнка крепче.
— Дай мне ещё минуту.
— Он уже здесь.
Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Барахур.
Он был высоким, широким в плечах, с лицом, которое не прощало слабости. Чёрные волосы падали на лоб, глаза — тёмные, почти без зрачков — сразу нашли ребёнка в руках Эльвиры. Он не улыбнулся. Он ждал.
— Покажи.
Эльвира приподняла ребёнка, откинула край пелёнки, чтобы он видел лицо. Она знала, что он ищет. Знаки Ноктарской крови. Смоль в волосах? Нет. Теневую отметину на лбу? Нет. Глаза, как ночное небо?
Барахур наклонился, всмотрелся.
И увидел светлые глаза.
Его лицо изменилось. Не сразу — сначала он замер, будто не веря. Потом уголки губ дрогнули, но не в улыбке. В чём-то другом. В злости, которая росла слишком быстро, чтобы её скрыть.
— Что это? — голос был низким, почти спокойным. Но спокойствие это было обманчивым. В нем таилась ярость.
— Твоя дочь, — ответила Эльвира. Она старалась говорить ровно, но сердце колотилось так, что она слышала его в ушах.
— Не смей. — Барахур шагнул ближе, тень от него накрыла Эльвиру, словно хищник, загнавший добычу в угол. — Не смей называть это моей кровью.
— Она ребёнок.
— Она позор! — голос сорвался. Барахур ударил кулаком по спинке кровати, и дерево треснуло. — Ты видишь? Ты видишь это? Ни следа, ни силы! Светлые глаза! Эфирская мерзость в моём доме, в моей постели!
Он выхватил ребёнка из рук Эльвиры — грубо, неловко, как берут мешок с гнилым зерном. Девочка всхлипнула, но не закричала. Она смотрела на него светлыми глазами, и это было хуже плача.
— Смотри! — Барахур повернул её к свету, будто показывал доказательство преступления. — Смотри, чего ты мне родила! Где моя кровь? Где моя сила? Я ждал наследника, доказательства силы моего рода ! А ты принесла мне... это.
