Селеста выбрала для встречи с женихом голубое платье.
Я посоветовала темно-зеленое.
Мы могли спорить о цвете сколько угодно. Дариан Вард приезжал к ней, а знал меня.
— Голубое делает меня моложе, — сказала Селеста, поворачиваясь перед зеркалом. — Или нет?
— Вы и без того выглядите молодо, госпожа.
— Лина, я плачу тебе не за любезности.
Я подняла глаза от раскрытой шкатулки с украшениями.
— Тогда зеленое. В нем вы выглядите увереннее.
Селеста остановилась, посмотрела на свое отражение и недовольно поджала губы.
— Ты всегда выбираешь то, что нравится тебе.
Это было неправдой. Почти два года я выбирала то, что нравилось ей: цвет чернил для приглашений, подарки родственникам, слова для благодарственных писем. Последние семь месяцев я даже отвечала за нее мужчине, за которого она собиралась выйти замуж.
Но платье действительно нравилось мне.
— Могу принести бордовое, — предложила я.
— Нет. Оставим голубое.
Она вернулась к туалетному столику, и горничная принялась закреплять жемчужную заколку в ее светлых волосах.
Я закрыла шкатулку.
— Господин Вард прибудет к четырем. Управляющий сообщил, что для него приготовили восточные комнаты. Его сопровождающих разместят во флигеле.
— Хорошо.
— На завтра назначена прогулка по городу. После обеда отец желает обсудить перевозку зерна через северный перевал.
— Я помню, Лина.
— И еще...
— Что?
Я замолчала.
У Селесты были серо-голубые глаза, правильные черты лица и прекрасная кожа. Она могла позволить себе любое платье из этой комнаты, и ни одно не выглядело бы на ней плохо.
Мне вдруг захотелось спросить, понимает ли она, как сильно ее ждет человек, который сегодня переступит порог дома.
Но это было не мое дело.
— Ничего, госпожа. Я проверю комнаты.
Селеста поймала мой взгляд в зеркале.
— Ты сегодня сама не своя.
— Плохо спала.
— Из-за подготовки?
Я опустила голову.
— Да.
Она поверила.
За последние месяцы Селеста привыкла верить мне во всем, что касалось ее жениха. Я знала, когда он обычно ложился спать, какую пищу не любил, сколько лет прослужил его управляющий. Знала, что у него на правой ладони остался шрам после обрушения моста, а младшая сестра каждую весну пыталась заставить его посадить цветы у главного входа.
Знала, как звали его любимого старого пса.
И знала, что сорок пять дней назад он похоронил мать.
Селеста знала все это тоже.
Она читала каждое письмо, ставила свою подпись и запечатывала конверт фамильной печатью.
Только читала она их совсем иначе.
Для нее это были страницы, которые следовало изучить перед встречей. Для меня они давно превратились в разговор, продолжавшийся даже тогда, когда бумага лежала в ящике стола, а чернила успевали высохнуть.
