Солнечный
день, мёртвый город.
Солнце светило так, будто ничего не случилось.
Оно стояло высоко, почти по-летнему, и ровный бело-золотой свет ложился на фасады домов, на трещины в асфальте, на зеленую траву, которая без спроса лезла отовсюду: из клумб, из ливневых стоков, из щелей между бетонными плитами, из-под старых бордюров, как если бы земля за эту весну вдруг вспомнила, что всё это когда-то принадлежало ей и, в общем, может принадлежать снова. Конец сентября выдался теплым и солнечным. На обочине красовались цветочки, - бессмертники. В кустах сирени копошились мелкие птицы. Где-то далеко, послышался крик — короткий , надтреснутый, так, что сразу стало ясно: не человек. Или человек, но уже не тот, с кем захочется поздороваться.
С виду мир был почти хорош.
Воздух пах зеленью, сырой штукатуркой и чем-то нагретым — то ли старым рубероидом, то ли пылью на крышах гаражей. На секунду, на совсем короткую, можно было представить, что это обычный поздний май, что сейчас откроется балконная дверь, кто-нибудь вытряхнет половик, снизу крикнут: «Осторожнее!», в магазине на углу будут брать мороженое и хлеб, а у подъезда две пенсионерки станут обсуждать цену на яйца, погоду и бессовестную молодежь.
Но стоило посмотреть внимательнее, и пасторальная картинка трескалась.
Окна в доме слева были частью выбиты, частью заколочены. Не аккуратно, хаотично, по-настоящему — криво, наспех, разными досками, кусками лдсп, обрезками профнастила, снятыми, вероятно, с сараев, дверцами старых шкафов. Где-то доски были прибиты крест-накрест, где-то в несколько слоев, с таким остервенением, словно люди заколачивали не окна, а саму возможность того, что к ним войдет что-то извне. На одном балконе хлопал под ветром выцветший детский плед, такие давали в роддоме. Под ним чернело пустое кресло-качалка.
У тротуара, возле разросшегося кустарника, валялся человеческий костяк.
Он лежал на боку, в остатках куртки, белый и легкий на вид, почти игрушечный, если не знать, что у игрушек не бывает таких пустых глазниц и пакета из супермаркета, прилипшего к тазовой кости после дождей и ветра. Череп был повернут к дороге. Ребра были обглоданы чисто, деловито, без всякой истерики — так природа работает, когда ей никто не мешает. На локтевой кости еще висела полоска чего-то темного, высохшего, похожего то ли на рукав, то ли на кожу.
Денис не остановился.
Удивление в этом мире стало не то чтобы бесполезным — оно стало дорогим. Оно забирало силы, а силы теперь уходили на вещи попроще и поважнее: идти не слишком быстро и не слишком медленно, слушать улицу, не подходить близко к открытым подъездам, следить за окнами первых этажей и за тем, как лежат тени между машинами. Еще — не думать лишнего.
