Пролог. Откуда берутся дела, или. Как небо заполнилось бумагой
Тот, кто думает, что смерть — это тишина, никогда не сидел в приёмной небесной канцелярии. Смерть — это запах сырой мастики, смешанный с запахом старых валенок и чернил «Радуга», которые пахнут детством и преступлением одновременно. Небеса — это не облака, не райские кущи, не золотые ворота. Небеса — это бесконечный коридор, стены которого обиты серым дерматином с вытертыми пятнами, где когда-то висели портреты вождей, но теперь их заменили таблички с номерами дел. Пол здесь скрипит, как половицы в коммуналке, где три семьи делят один унитаз, и каждый шаг отдаётся эхом, похожим на стон кочегара, который топил печь в Норенской.
Иосиф Бродский не хотел умирать. Он хотел дописать стихотворение про осень в Риме, где дождь идёт не вниз, а вбок, как будто сам ветер хочет прочитать строчки, но боится промочить их насквозь. Но смерть пришла не как враг, не как спаситель, а как курьер из отдела доставки — с потёртой сумкой, в которой вместо писем лежали последние вздохи. Она постучала в дверь его нью-йоркской квартиры 28 января 1996 года и сказала:
— Иосиф, у вас заказ. Вы должны расписаться вот здесь.
Он взглянул на бумагу и увидел, что это не квитанция, а приказ о перемещении в иную инстанцию. Подпись стояла уже чужая, не его, но он поставил свою — кривую, с кляксой, как у мальчика, который боится контрольной. И в тот же миг его сердце перестало считать время, а лёгкие — перебирать звуки. Он вышел из тела, как выходят из трамвая на конечной остановке, и оглянулся: его пальцы всё ещё лежали на клавиатуре, но вместо букв печатали тишину.
Дальше был коридор. Он шёл по нему долго — сколько, неизвестно, потому что на небесах нет часов, есть только счётчики грехов, которые тикают, как старые метрономы. Стены меняли цвет: сначала они были жёлтыми, как страницы допросов, потом зелёными, как больничные халаты, потом чёрными, как печные дымоходы. И вдруг он увидел дверь с табличкой: «Отдел перерегистрации бывших граждан. Вход только с делом».
Он постучал. Ему открыл Григорий Маркович, маленький сутулый человек с лицом, похожим на скомканный конверт, и с очками, которые держались на воске. Он был регистратором, но на самом деле — никем, потому что никто не знал, откуда он взялся и куда уйдёт. Григорий Маркович принял Бродского без удивления, как принимают заблудившегося котёнка, и указал на табурет.
— Садитесь, Иосиф. Ваше дело поступило вчера, но я не мог его открыть, потому что оно пахло сыростью. Я боялся, что буквы расплывутся. Давайте я прочитаю его вслух, а вы подтвердите факты.
