Первым пришло ощущение холода. Пронизывающего, сырого, въевшегося в самые кости. Он был повсюду: под тонкой, грубой тканью халата, на котором я лежала; в неподатливых каменных плитах пола, в тяжелом, спертом воздухе, пахнущем плесенью, сладковатой вонью болезней и чем—то неуловимо горьким — страхом, быть может.
Потом пришла боль. Горячая волна жара и леденящий озноб, заставлявший зубы выбивать дробь. Каждую мышцу, каждую кость ломило так, будто меня переехал грузовик.
А после накатил приступ кашля — глухого, лающего, разрывающего грудь изнутри. Я инстинктивно зажмурилась, пытаясь подавить спазм, и в глазах поплыли багровые круги. И тогда на меня обрушились воспоминания.
Нет, не так Они ворвались водопадом разрозненных, чужих и своих картинок из чувств.
Белый халат, стетоскоп на шее, усталость после суточной смены в больнице города Чэнду. Яркие огни фар, пронзительный визг тормозов, всесокрушающий удар
И одновременно, другие руки, тонкие, привыкшие к изящной работе с иглой и шелком, а не к скальпелям и бинтам. Тихий голос, читающий стихи при свече. Удушающий, детский страх перед высокой женщиной с мстительными глазами. Кажется, она была моей мачехой.
Имя Ее имя? Мое имя?
Да, кажется меня зовут Ли Цзянь. Дочь чиновника, сосланная в этот богом забытый монастырь "Гуйчуань" — Река Вечного Возвращения. Очень подходящее название. Но я не она. Я не находилась ни в каком монастыре. Меня не ссылали, и у меня нет мачехи. Я
Я с трудом открыла глаза, оторвавшись от воспоминаний.
Мерцающий свет тусклого масляного светильника выхватывал из мрака низкий сводчатый потолок, голые каменные стены, по которым струились влажные, черные подтеки. Плесень.
Я лежала на жестком ложе, покрытом тонким слоем прелой соломы и грубой тканью, и все мое тело сотрясала мелкая дрожь.
"Я умерла, — пронеслось в сознании. — И это преисподняя?"
Нет, я ощущала себя живой, потому что все чувства: боль, холод, страх... Они были слишком острыми и реальными.
Дверь с скрипом отворилась, впустив новую порцию ледяного воздуха. В проеме возникла фигура в темно-серых, монашеских одеждах. Женщина, лицо которой скрывал капюшон, бросила на пол у самого порога деревянную пиалу с чем-то мутным и плоскую, черствую лепешку.
— Ешь, пока не остыло, — буркнула она безразлично, и ее голос прозвучал так, словно она говорила с обреченной. — И не кашляй так, зараза. Матушка Гуань не любит, когда ей докучают.
Она даже не стала заходить дальше, отшатнувшись, когда я снова согнулась пополам от надрывного кашля.
Дверь захлопнулась, и я отчетливо услышала, как снаружи щелкнул тяжелый засов. Я заперта.
