После армии он пошёл в школу стюардов. Не из мечты о форме и маршрутах – из желания увидеть мир, людей, жизнь. Самолёты казались не бегством, а выходом: возможностью быть в движении и не объяснять, почему ты не такой, как принято. Ленинград впустил его в свою серую, чопорную череду событий наравне с другими. Это был город с мужским именем. Общежитие, библиотеки, быстрые прогулки между непогодой и звонки домой стали его расписанием.
Аудитории были разделены тонкой стеной. В одной учили сервису – как улыбаться, как стоять, как быть удобным. В соседней сидели другие. Он не знал, кто они и чему учатся, но иногда ловил себя на зависти к их тишине. Его же учили быть открытым, когда внутри хотелось сжаться.
Армия дала многое и научила жить дальше. Ему повезло служить при штабе и сохранять себя – внутри себя. Друг был один. С Валеркой они подружились ещё в девятом классе. Валера был утончённым ценителем всего красивого. Им было интересно вдвоём. В Ленинград они решили ехать вместе: он – на лингвистический, Валера – на худграф. Валера поступил сразу и остался в Питере познавать жизнь. Он же провалился на собеседовании с резолюцией «неперспективен». Дружба двух молодых людей вдали от дома в те августовские дни переросла в нечто большее. Всё вокруг было радостным: ленинградская коммуналка, комната Валеркиной бабушки, доставшаяся ему, и сам Валерка. Они чувствовали друг друга и наслаждались этим. Потом Валерка писал регулярно – обо всём и о том, как меняется мир. Написал и о том, что встретил того единственного, самого лучшего.
Мать поняла раньше, чем он решился что-то сказать. Она сказала, что не сможет этого принять. Без крика, без сцен. Спокойно – как закрывают дверь, за которой больше не предполагается разговор. После этого она стала осторожной, почти вежливой, словно он стал чем-то неправильным, с чем нужно обращаться аккуратно. Отец ничего не обсуждал. Он просто остался. Звонил по выходным, спрашивал, поел ли он, не холодно ли. Иногда эта любовь без защиты казалась тяжелее отвержения. Ненависть понятнее, чем принятие, которое не спасает.
Он приехал из маленького северного города в стране, где таких, как он, могли забить до смерти на улице. Это не произносилось вслух – это просто знали. Он умел быть незаметным: не задерживать взгляд, не идти слишком близко, не позволять жестам быть лишними. Он стирал себя постепенно. Учёба шла ровно. Он был внимателен, собран, почти образцов. Сервис оказался языком, в котором не требовалось объяснять себя – достаточно было следовать алгоритму.
