Эпиграф
««Трагическое» - это чудесно высокое, мистически святое слово, исполненное трепета времён мифической юности человечества, а ныне выданное произволу любого подённого репортёра; так вот, «трагическое» не означает ничего, кроме судьбы героя, гибнущего из-за того, что он следует своей звезде вопреки сложившимся установлениям. Отсюда-то, и только отсюда, узнаёт человечество о «своём нраве». Ибо трагический герой, своенравный вновь и вновь, являет миллионам обыкновенных людей, трусов, что непослушание людскому диктату – вовсе не грубый произвол, но верность куда более высокому и священному завету. Иначе говоря, стадное чувство требует от всякого человека, прежде всего, приспособления и подчинения, однако самые почётные лавры оно оставляет вовсе не терпеливцам, молчальникам, трусам, но своенравным, героям».
Герман Гессе
«Своенравие»
Перед покиданием Луны я овладел восемнадцатью истинами. А было это так: что уже долгое время находился на теневой стороне Луны, хотя новолуние и длится всего одно мгновение. Но это мгновение и есть то самое, что олицетворяет собой смерть. Это мгновение можно проскочить одним махом, как перепрыгнуть через глубокую щель на земле, но можно и остаться в полёте, который может продлиться вечность. «А существует ли смерть»? – задался я таким вопросом. Ведь никто не знает, что такое смерть, потому что мало кто знает, что такое жизнь. Когда я покидал Луну, меня пришли провожать несколько лунных даосов, которых я не знал, так как своих имён они мне не назвали. Я не успел ещё с ними познакомиться, но я не мог уже больше оставаться в лунной тени. Ведь не возможно вечно пребывать в одном и том же месте и одном и том же душевном состоянии, так как даже покойный мир находится в постоянном движении. Хотя у природы есть свой инструмент – это постоянно возвращать всех нас на землю к жизни в том или ином качестве. Но в этот раз я хотел бы вернуться к жизни в моём собственном теле и образе, потому что я посетил загробный мир по своему желанию. Удалось ли мне за это короткое время познать, что такое жизнь, и чем является смерть? Я был не уверен, и мне всё ещё хотелось в этом разобраться. Но первое, что я понял, это то, что жизнь скоротечна. «Всё движется, всё изменяется, всё приходит и уходит. Это и есть жизнь. Это и есть Дао», - вывел я для самого себя такую истину. Когда-то я нашёл в даосском трактате «Гуань Инь-цзы» восьмого века ещё более тонкое замечание, выраженное в таких словах: «Без присутствия Дао нельзя говорить, но о чём нельзя говорить – это Дао». Люйцин, комментатор Чжуанцзы, в своих заметках написал следующее: «Нет места, где бы не было Дао, и не бывает слов без Дао». Я понял это так, что Дао-бытие остаётся за пределами сказанного, так как сила безмолвия, творящая слово и оставляющая позади себя безжизненную цепочку слов – это анонимный Глас «флейты Неба», сокровенный Вселенский Ветер, который возбуждает всё многоголосье мира, не существует вне его, но и не сводим к отдельным голосам». «Ни словом, ни молчанием не выразить предела вещей». И здесь в лунной тени и при лунном сеянии я кое-что понял, но всё равно множество тайн так и осталось мной неразгаданными. И чтобы разобраться со всей этой мудрость, ко мне, вероятно, и пришли эти лунные даосы, которые могли мне кое-что объяснить. Я не ждал от них исчерпывающих объяснений, типа таких как: «Когда всё течёт, и всё изменяется, когда постоянно происходит приход-уход, то чередование вещей закономерно, как и закономерны наши появления в этом мире и наши путешествия в других мирах. И с этим мы ничего не можем поделать, так как являемся частичками целого в природе. Поэтому нам нужно ценить каждое мгновение жизни, не сожалеть, когда бывают потери, и не радоваться, когда бывают приобретения, а жить полной насыщенной жизнью и быть готовым ко всем изменениям». Но мне хотелось от них услышать, чего-то мудрого, по поводу жизни и смерти, что соответствовало бы моему душевному настрою. И один из них, оказавшийся мудрецом Ян-цзы, сказал такие слова, которые я тут же запомнил:
