В Союзе не было принято говорить, что что-то заканчивается.
Можно было сказать: «временно осложнилось».
Можно было сказать: «имеются отдельные недостатки».
Можно было сказать: «ситуация находится под контролем».
Но нельзя было сказать: «мы больше не понимаем, что происходит».
Таких слов не существовало в официальном языке.
Именно поэтому, когда всё начало разваливаться, сначала никто этого не заметил.
Очереди стали длиннее — но очереди были всегда.
Планы стали выполняться хуже — но планы всё равно выполнялись на бумаге.
Люди стали меньше верить газетам — но продолжали их читать.
Начальники стали чаще повышать голос — но голос начальника и раньше редко бывал тихим.
Ничего нового.
Просто страна становилась чуть тяжелее.
Чуть медленнее.
Чуть глуше.
Как огромный механизм, в котором давно не меняли масло, но всё ещё заставляли его работать на полной скорости.
А потом случился Чернобыль.
* * *
В ночь аварии Москва спала.
В окнах многоэтажек погас свет.
Во дворах стояли тёмные машины.
В подъездах пахло сыростью, табаком и варёной капустой.
На кухнях остывали чайники.
Страна спала так, как спят люди, привыкшие верить, что утром всё будет примерно так же, как вчера.
В это же время телефоны в закрытых кабинетах начали звонить чаще обычного.
Сначала коротко.
Потом настойчиво.
Потом почти без перерыва.
На другом конце говорили осторожно.
— Авария.
— На станции.
— Информация уточняется.
— Масштаб пока неизвестен.
Слово «взрыв» появилось не сразу.
Оно было слишком грубым.
Слишком окончательным.
Слишком похожим на правду.
Правда вообще была неудобной вещью.
Она плохо проходила через инстанции.
Её приходилось обрабатывать.
* * *
В Припяти ещё горели окна.
Люди просыпались, подходили к балконам, смотрели на странное зарево над станцией. Кто-то звал соседей. Кто-то говорил, что случился пожар. Кто-то ругался на запах и закрывал форточку.
Никто не понимал, что именно видит.
Пожарные уже ехали туда, куда им приказали ехать.
Дежурные уже звонили тем, кому положено звонить.
Ответственные уже искали тех, кто ответственнее.
Система действовала.
И в этом было самое страшное.
Она не остановилась.
Не растерялась внешне.
Не признала провала.
Она начала делать то, что умела: передавать сигналы вверх, ждать распоряжений вниз, сохранять порядок, не допускать паники.
Только сама ситуация не помещалась в привычный порядок.
Для неё не было формы.
Не было строки в отчёте.
Не было утверждённого сценария.
А значит, некоторое время она как будто не существовала.
* * *
В Москве, в одном из зданий с тяжёлыми дверями и ковровыми дорожками, собрали совещание.
