И я думаю,
Что мир —
Только усмешка,
Что теплится
На устах повешенного.
В. Хлебников
Глава 1. Сотворение Евы
Я очнулась от резкого удара в висок.
Фургон грубо повернул вправо, и моё тело отшвырнуло к железной стене. Внезапная пульсирующая боль вырвала меня из долгого и глубокого сна, ставшего куда более привычным, чем реальность. Прижимая руку к ушибленному месту, я приподнялась на колени, чтобы рассмотреть ту непримечательную обстановку, которая меня окружала: четыре металлических стены, пол и потолок, тоже металлические, скомканный плед цвета засохшей грязи, на котором я, судя по всему, спала всё это время, и небольшое прямоугольное окно, впускающее узкий луч света в мою одиночную камеру на колёсах.
Медленно разгибая колени и опираясь о холодную скользкую стену, я попыталась встать. Как я сюда попала? Куда меня везут?
Внезапная мысль, словно бомба, разорвалась у меня в мозгу, и гул её разнёсся по всему телу, снова повалив меня на пол.
Руки и ноги задрожали от страха. Но страшно было не от того, что я не знала, как здесь оказалась и куда меня везут. Меня напугало, что я совершенно не помнила, кто я такая.
Как меня зовут?
Сколько мне лет?
Откуда я родом?
Кто мои родители?
И чем я занималась до того момента, как оказалась заперта в железном ящике, несущемся в неизвестном направлении?
Глубоко вдохнув, я впустила в лёгкие поток тяжёлого воздуха с запахом плесени, сжала кулаки и снова приподнялась, осторожно приближаясь к окну.
Мутная поверхность стекла, непрочно закреплённая в железной раме и покрытая застывшими каплями грязи и дождя, непрерывно подрагивала. Я прикоснулась к ней. Судя по тому, как тряслось всё кругом, фургон мчался по бездорожью. За окном на тёмно-коричневых полях медленно умирало лето, густые и тяжёлые облака, словно налитые ртутью, были готовы обрушиться на землю потоками ядовитого дождя. Увиденное подтвердило мою догадку — мы ехали по сельской местности.
Я прижалась к стене спиной и немного расставила ноги, чтобы не упасть на очередной кочке. Стоять оказалось куда сложнее, чем я рассчитывала: ноги по-прежнему дрожали, голова кружилась, а горло разъедала тошнота. Я постаралась сосредоточить взгляд на маленьком мутном окошке, в котором как в авторефкератометре, виднелся однообразный пейзаж, только без шарика и без домика.
Кстати, почему я помню, что такое авторефкератометр, но не помню, кто я?
Небо становилось всё темнее, день клонился к концу, а коричневая лента полей всё не собиралась обрываться. Наконец ноги совсем ослабли, и я легла на пол, приняв позу эмбриона. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем фургон резко подался вперёд, задребезжал и остановился.
