Когда Агата въехала в город, солнце висело так низко, что казалось, его раскаленный край вот-вот вспорет жестяные крыши. Воздух был густым, как сироп, и неподвижным. Город затаил дыхание, как хищник в засаде.
Бабушкин дом встретил ее тишиной, но это не был покой. Это была внимательная, чуткая тишина; стены словно прислушивались к ритму ее сердца, примеряясь к новому жильцу. Песок за спиной скрипел вкрадчиво, шаг в шаг, но оборачиваясь, Агата видела лишь стерильную пустоту раскаленной улицы.
Внутри всё казалось застывшим слепком её памяти, но с пугающими искажениями. Стул стоял в углу, хотя она помнила его у окна. На столе ждала чашка, полная воды; вода была теплой, словно её налили секунду назад. В зеркале коридора её отражение вело себя коварно: оно задерживалось на долю мгновения дольше, чем следовало, и иногда – Агата могла поклясться – не повторяло ее жесты, а замирало, погруженное в собственные мрачные думы.
Она пыталась спастись логикой. Дорога. Жара. Миражи. Но дом дышал. Обои мерно вздымались, половицы под ногами поддавались мягко, как плоть, и она чувствовала это кожей, так чувствуют электричество в воздухе перед тем, как молния ударит в землю.
Первые дни превратились в сюрреалистический балет. В лавке продавец кивал ей, продолжая вчерашний разговор, которого у неё никогда не было. Соседка, сухая и ломкая, как пустынный саксаул, уверяла, что Агата заходила за солью неделю назад. Она смотрела на девушку с липкой, удушливой жалостью, как смотрят на обреченного, который забыл купить обратный билет.
