Я помню запах раньше, чем лица. Горячий металл. Угольная пыль, которая оседала на коже тонким серым налётом. Сушёная мята и тысячелистник, которые Мама развешивала связками под потолком. В нашем доме на окраине Редстоуна эти запахи жили постоянно, как члены семьи. Они встречали меня утром, провожали вечером и даже во сне оставались где-то рядом – тёплые, привычные, свои.
Редстоун стоял у самого подножия Серых Хребтов – длинной цепи гор, которые тянулись на многие лиги с севера на юг, будто кто-то когда-то провёл по земле огромным серым пальцем. Горы здесь были невысокими, но упрямыми. Их вершины почти всегда скрывались в низких облаках, а склоны покрывал редкий, жёсткий лес. Местные говорили, что Серые Хребты помнят Войну Пепла лучше любых книг. Именно здесь, триста лет назад, последние свободные маги пытались удержать линию, когда столичные дома уже вовсю жгли друг друга. Горы тогда почернели от копоти и пепла. С тех пор их так и называют – Серые.
Люди в Редстоуне жили просто. Улицы мостили необработанным камнем, крыши крыли тёмной черепицей, а по вечерам из труб поднимался дым, смешиваясь с туманом, что медленно полз с реки. Магии здесь хватало ровно столько, чтобы зажигать уличные фонари да лечить лёгкие раны. Настоящую силу считали чем-то далёким и почти сказочным. Её берегли столичные академии и знатные дома. У нас же магия была рабочей – как молот, как игла, как лопата.
Наш дом стоял чуть в стороне от основных улиц, рядом с кузницей. Отец, Торен Вейн, работал с рассвета до заката. Он был широким, молчаливым человеком с руками, покрытыми старыми ожогами и мозолями. Говорил мало, но когда говорил – каждое слово ложилось тяжело и точно, будто он и речь ковал так же тщательно, как подковы. Мама, Лира, была его полной противоположностью. Худенькая, быстрая, с вечно пахнущими травами пальцами и тихим голосом, который умел успокаивать даже самых беспокойных больных. Она лечила соседей, сушила растения на чердаке и иногда, по вечерам, садилась за старый клавесин.
А я была между ними.
Тёмные волосы до лопаток, которые вечно норовили выбиться из простой косы. Веснушки на носу и щеках – наследство матери. Серо-зелёные глаза, которые отец называл «слишком внимательными для кузнечной дочки». Руки сильные, с лёгкими шрамами от искр и ножей для трав. Платья я носила простые, тёмные, чтобы грязь и сажа были менее заметны. Красивой себя не считала. Просто удобной. Я выглядела соответственно месту.
Мои дни начинались рано.
Ещё до того, как солнце касалось вершин Серых Хребтов, я уже была на ногах. Сначала помогала матери: разжигала очаг, ставила воду, разбирала связки трав, которые за ночь отсырели. Потом шла в кузницу.
