Январь 1979 года встретил Москву трескучими морозами, от которых замерзала вода в кранах, а на стёклах автобусов вырастали ледяные узоры. Дмитрий Соколов вышел из тамбура поезда на перрон Ленинградского вокзала и глубоко вдохнул обжигающий воздух, пахнущий углем и мазутом. После полугода в Ленинграде, где сырость, казалось, проникла в каждую молекулу его одежды, московский мороз ощущался почти как лекарство — резкий, сухой, бодрящий. Он сжал ручку старого чемодана, оставленного ему Крыловым, и смешался с вокзальной толпой.
Город был таким же, как он запомнил: серым, шумным, пропитанным запахами бензина и нагретого металла. Но в нём теперь чувствовалась какая-то смутная тревога, витавшая в воздухе, словно невидимое электричество. На газетных киосках висели свежие номера «Правды» с портретами Брежнева и заголовками о выполнении планов пятилетки. Обычный набор новостей, не предвещавший ничего необычного. Однако Дмитрий, за два года научившийся читать между строк, улавливал нотки напряжения. Где-то за горизонтом, в далёком Афганистане, уже тлел пожар, который в конце года должен был превратиться в полномасштабную войну. У него оставалось меньше года, чтобы попытаться предотвратить катастрофу, и осознание этого сжимало грудь ледяным обручем.
«Если я ничего не сделаю, — подумал он, пробираясь сквозь толпу, — я буду винить себя до конца жизни. Но что я могу? Я всего лишь инженер, пусть и с памятью будущего».
Он знал, что его знания о грядущих событиях были одновременно даром и проклятием. Он мог предвидеть, но не всегда мог изменить. И это осознание делало его одновременно сильным и беспомощным.
Дома его ждала тишина. Квартира на Строителей была холодной, с инеем на окнах и запахом запустения, въевшимся в стены. Он занёс чемодан, повесил пальто и огляделся. Всё оставалось на своих местах: тот же диван-книжка, ковёр с оленями, фотографии в рамках. Только пыль осела толстым слоем, и в воздухе витал запах сырости. Дмитрий подошёл к окну, стёр ладонью лёд и посмотрел на заснеженный двор. Дворник, старый и сгорбленный, сгребал сугробы в кучи, и его движения казались бесконечным, бессмысленным ритуалом.
Он вспомнил, как провожали его в Ленинград. Ирина стояла на перроне, кутаясь в старенькое пальто, которое было явно не по сезону. Ветер трепал её волосы, и она смотрела на него с той смесью тепла и тревоги, которую он выучил наизусть за два года их отношений. «Ты будешь мне писать?» — спросила она тогда, и её голос дрогнул, выдавая страх, что он не вернётся. Он обещал — и писал каждую неделю, длинные, исписанные убористым почерком письма, в которых рассказывал о работе, о Ленинграде, о своих планах. Но он знал: между ними всё ещё стоял её муж, Владимир, человек, который по-своему был хорошим отцом для Алёши, но чьё существование превращало их любовь в тайну, которую приходилось прятать.
