«Этот подойдёт».
Мысль была спокойной, деловитой и совершенно чужой — так осматривают лошадь на ярмарке. Она пришла откуда-то со стороны, из холодной темноты, в которую Даниила Ковалёва втягивало уже третью бесконечную секунду, и следом добавила, без злобы, почти сочувственно:
«Слишком поздно ему сопротивляться».
А ведь ещё минуту назад всё было нормально.
Последнее, что Даниил помнил о своей жизни, — гудение трансформатора, слишком высокое для нормы, и то, как дежурная лампа над стендом мигнула три раза подряд. Словно предупреждала.
Он сам виноват. Знал же, что после полуночи в лабораторию лучше не соваться в одиночку — устав есть устав, и написан он не дураками. Но расчёты не сходились уже вторую неделю, а Даниил принадлежал к той редкой породе людей, для которых нерешённая задача болит физически, где-то за грудиной, не давая спать. Поэтому он остался. Поэтому включил контур в третий раз за ночь, хотя термопара на выходе показывала цифры, которых там быть не должно.
Институтская лаборатория в этот час превращалась в отдельный, тесный мирок: гудение вытяжки, синеватый отсвет осциллографов, запах нагретой изоляции и растворимого кофе, остывшего в третьей за вечер кружке. На стене — графики аномального затухания энергии, которые он снимал уже месяц и не мог объяснить ни одной известной моделью. На столе — раскрытый ежедневник с недописанной фразой «проверить корреляцию с фоновым…», оборвавшейся ровно там, где обрывается всё, что человек не успевает договорить.
Теперь-то он понимал, что означали те цифры на термопаре.
Кто-то смотрел на него с той стороны. Уже давно. Месяц, если считать по графикам, — месяц кто-то стоял у приоткрытой двери и приглядывался, годится ли.
Вспышки Даниил не увидел. Не успел. Было ощущение, словно кто-то без предупреждения распахнул дверь в комнату, где он стоял всю жизнь, и за дверью оказалось не соседнее помещение, а нечто без формы, без верха и низа, без «здесь» и «там» — и его, двадцати семи лет от роду, кандидата физико-математических наук, втянуло в этот проём вместе со всей памятью, всеми недописанными статьями и невысказанными словами матери по телефону в прошлое воскресенье.
Боли не было. Было только затянувшееся, неправильно долгое падение.
А потом — холод. Мокрый, землистый холод, пахнущий железом и палёным мясом.
И боль. Наконец-то боль — такая, что стало ясно: что бы ни случилось секунду назад, оно закончилось, и началось что-то другое.
Где-то совсем рядом, в двух шагах от его лица, чужой хриплый голос произнёс:
— Этот ещё дышит. Добить или тащить?
