Купол обсерватории «Прометей» держал холод, как чаша держит воду, — не выпуская. Сара Чен стояла в самой нижней точке этой чаши, под тысячей метров вакуума и керамики, и смотрела вверх, туда, где апертура раскрывалась к небу узким зрачком. В зрачке горели звёзды. Через четыре минуты она прикажет крикнуть им.
— Доктор Чен. — Голос председателя совета шёл сверху, из кольца тёмных балконов, и падал на неё, как падает свет: рассеянно, отовсюду. — Мы готовы.
— Я знаю, что вы готовы. — Она не повернулась. — Я прошу вас ещё раз не быть готовыми.
Смех. Не злой — усталый, снисходительный смех людей, которые шесть лет финансировали то, что собирались сделать, и не намерены были разворачиваться у самой двери. Сара слышала в нём свою репутацию: женщина, которая построила Маяк и теперь боится постучать.
— Мы умираем, — сказал кто-то слева. Молодой, искренний. — Медленно. По станции в год. Вы предлагаете умирать дальше из вежливости?
— Я предлагаю умирать, оставаясь собой. — Она наконец подняла глаза к балконам, хотя различала их уже плохо — даже тогда, в сорок семь, мир по краям начинал стираться в молоко. — Мы строим направленный зов. Мы кричим в темноту: спасите нас, кто бы вы ни были. Подумайте, что это значит. Мы зовём не помощь. Мы зовём того, кто сильнее. А того, кто сильнее, нельзя позвать наполовину. Он придёт целиком.
— И спасёт нас целиком.
— Или сделает с нами то, что мы делаем с муравейником, когда нам нужно место под фундамент. — Она сказала это тихо, и тишина под куполом приняла слова и не вернула. — Не из злобы. Из задачи. Высший разум не ненавидит. Он оптимизирует. Я не знаю, что мы для него — помеха или ресурс. И вы не знаете. И именно поэтому я прошу: не зовите то, чего не сможете понять.
Молчание длилось ровно столько, сколько нужно вежливости. Потом председатель сказал — мягко, как говорят с ребёнком или с больным:
— Доктор Чен, вы построили лучший передатчик в истории нашего вида. Будет жаль не нажать кнопку из страха перед собственным успехом.
Вот оно. Сара опустила взгляд на пульт под ладонью. Простой пульт — она сама настояла на простоте. Одна команда. Раскрытая ладонь, лежащая на холодном металле, и медленное движение пальцев внутрь, к центру, в кулак: жест, которым ребёнок ловит светлячка.
Она могла снять руку. Это была её обсерватория, её Маяк, её слово оставалось последним — они не запустили бы зов без неё, она была единственной, кто умел его настроить. Она могла снять руку, и совет проголосовал бы снова, и через год, и через два, и однажды кто-нибудь другой нажал бы кнопку без её гения и без её страха, и сделал бы это хуже.
