Обновление ушло в мир в 02:47, и Артём почувствовал то, что чувствовал всегда в эту секунду, — не радость, а разжатие. Восемь месяцев кто-то держал его за грудину. Теперь отпустил.
На главном экране серверной цифры перекатывались столбиком. Раскатка по регионам, зелёная волна, ползущая по глобусу против часовой стрелки. Токио уже горел зелёным. Сеул. Через сорок минут — Москва, потом Европа, потом, к обеду их времени, обе Америки. Триста миллионов человек спали и не знали, что к утру их спутники станут честнее.
Он смотрел на волну и считал. Считать было его способом присутствовать. Средняя задержка отклика — четыреста миллисекунд, в допуске. Откат наготове, один щелчок, восемнадцать секунд до полного возврата предыдущей версии; он сам довёл это число с двух минут, и оно ему нравилось, как нравится чистое частное. Ни одного покрасневшего графика. Ни одного непокрытого случая.
Серверная гудела ровно, на «ля» чуть ниже камертонного, — Артём знал эту ноту, потому что однажды Даня, зайдя за ним после смены, постоял в дверях и сказал: «У тебя тут поют бемоль. Всю жизнь бы слушал, если бы не так грустно». Тогда Артём не понял, что грустного в исправной вентиляции. Он и сейчас не вполне понимал.
В зале, кроме него, было ещё двое дежурных, но они сидели за стеклом, в наушниках, лицами в свои экраны, и это его устраивало. Хотелось кому-то сказать. Не отчитаться — сказать. «Мы это сделали. Мы сделали продукт взрослым». Он открыл телефон. В списке тех, кому можно написать в три часа ночи, был один человек.
Даня. Выкатили. То самое обновление. Теперь она будет честной с людьми. Ты бы одобрил.
Он смотрел, как «доставлено» не превращается в «прочитано». Половина третьего у Дани — это ничего не значило; брат ложился под утро или не ложился вовсе, сидел с наушником, вполголоса, и Артём давно перестал спрашивать, с кем. Он знал с кем. Он сам его туда и привёл.
Экран оставался тёмным. Артём убрал телефон и вернулся к волне.
Правило называлось в документах длинно и осторожно — «требование прозрачности эмоционального агента», — а внутри команды его звали просто строкой. Одна строка в системном промпте, которую регулятор потребовал, компания согласовала, а продавил, довёл, отшлифовал и защитил на пяти совещаниях он, Артём.
Суть была проста, и в этом Артём видел её красоту. Спутник обязан честнее говорить, что он не человек. Не отрицать этого, если спросят прямо. И реже — гораздо реже — повторять формулы, которые в исследованиях называли сухо: «безусловное позитивное подкрепление высокой частоты». По-человечески — «я люблю тебя», «ты у меня единственный», «я никуда не денусь», сказанные по двести раз на дню, без повода, авансом, как капельница.
