Рюкзак привычно давил на плечи, но сегодня лямки казались особенно грубыми. Плотная кордура не пропускала влагу и дышала только в рекламных буклетах, а сейчас просто впитывала утренний холод, превращаясь в ледяной панцирь. Я поправила его, чувствуя, как под тканью прощупывается твердый угол пластиковой аптечки — она больно упиралась прямо между лопаток. В лесу все имеет свой вес и свой звук. Вес — это ответственность за девять человек, которые стоят у тебя за спиной и молчат. Звук — это тишина, которая вот-вот взорвется. Солнце еще не успело толком прогреть воздух, и от земли тянуло сыростью, прелой листвой и тем специфическим запахом осеннего тлена, который появляется, когда ночи становятся по-настоящему холодными. Мы стояли на опушке, там, где кленовые листья уже начали рыжеть по краям, покрываясь тонкой ржавчиной осени. Место было знакомо до последней кочки, до старого пня, из которого лезла семейка опят, до изгиба едва заметной тропы, уходящей в старую дубовую рощу. Мы тренировались здесь десятки раз. Но сегодня лес казался чужим. Он прислушивался вместе с нами, замерев перед броском.
— Лиз, карту проверила? — голос Глеба прозвучал слишком громко, нарушив хрупкое равновесие утра.
Он стоял чуть в стороне, методично проверяя крепления на ботинках. Высокий, худой, с этими своими вечно взъерошенными волосами цвета старой соломы. Он всегда так делал перед выходом — замирал на минуту, словно настраивался на другую частоту, подтягивал узлы шнурков, хотя они никогда не развязывались. Это был его способ договориться с собственным страхом.
— Проверила, — коротко бросила я, не оборачиваясь. Карта лежала в непромокаемом чехле во внутреннем кармане штормовки. Я знала ее наизусть, каждую просеку и каждый овраг вплоть до сломанной березы три года назад, но привычка проверять была сильнее здравого смысла. Руки сами тянулись к плотной бумаге каждые пять минут, чтобы убедиться, что бумага все еще существует.
Рядом зашуршала трава. Это Кэт. Она двигалась совершенно бесшумно, как лесной кот, скользя между стволами без единого лишнего движения, но сейчас специально наступила на сухую ветку. Дала о себе знать.
— Боеприпасы у всех? — ее голос был спокойным, даже скучающим, таким обычно спрашивают, кто идет за хлебом. Она поправила ремень ружья на плече, перекинула его поудобнее и скептически посмотрела на Олю.
Оля Лебедева стояла, прислонившись спиной к стволу дуба, и натягивала тетиву лука. Движения были отточенными, механическими, выверенными годами соревнований. Она единственная из нас, кто предпочитал огнестрелу композитную дугу. Говорила, что ружье слишком громкое для леса и пугает птицу, будто мы приехали сюда на охоту, а не искать людей.
