Он очнулся от того, что не было сном. Просто до этого мига не существовало ничего — ни «до», ни «после», ни его самого. А затем пришла тяжесть.
Он лежал на холодном камне. Потолок над ним был низким, серым, покрытым паутиной трещин, но взгляд не находил в них смысла. Глаза видели. Разум не называл.
Воздух пах пылью. Пыль. Слово всплыло само. Он не помнил, откуда его знает. Он вообще ничего не помнил.
Пусто.
Он сел. Это потребовало усилия, но тело знало, как двигаться. Руки — две, ноги — две. На нем была одежда: ткань, кожа, местами стертая до дыр. Он потрогал лицо. Пальцы скользнули по щетине, по шраму над бровью. Шрам был, а истории шрама не было.
Пусто.
Комната, в которой он находился, была маленькой. Каменный мешок. Ни двери, ни окна — только проем в дальней стене, черный, как рот кричащего. И тишина. Не просто отсутствие звуков, а тишина, которая давила на уши, словно сам воздух забыл, как дрожать.
Он поднялся. Пошатнулся. Подошвы сапог прошелестели по каменной крошке. Он сделал шаг. Еще один. Ноги не помнили дорог, но знали, как ходить.
В проеме тьма не шевелилась. Он вошел в нее без страха. Страх требует прошлого опыта, а у него опыта не было. Тьма пахла сыростью и старым воском. Где-то впереди брезжил свет — не теплый, не живой, а бледно-желтый, как запекшаяся слеза.
Коридор. Длинный, узкий. Стены исцарапаны. На некоторых камнях виднелись буквы, выбитые чем-то острым. Он остановился, провел пальцами по углублениям. «Я БЫЛ». «НЕ ЗАБУДЬ МЕНЯ». «НЕ ЗАБУДЬ...» Дальше шла путаница линий — писавший забыл, что хотел сказать, прямо посреди фразы. Или его забыли.
Он смотрел на надписи. Что-то внутри сжалось, дернулось и снова затихло. Он не знал, кто это писал. Не знал, помнит ли он их, или они его. Пусто.
Свет в конце коридора стал ярче. Он вышел в зал.
Зал был круглым. Высокий купол уходил в темноту, теряясь где-то вверху. Посреди зала стояла чаша — огромная, каменная, заполненная серым пеплом. От пепла поднимался дымок, тонкий, едва заметный, но свет исходил именно от него, как будто сам пепел слабо фосфоресцировал.
Вокруг чаши сидели люди. Или те, кто когда-то был людьми.
Их было пятеро. Одежда ветхая, лица пустые. Они смотрели на пепел. Один из них, старик с седой бородой, держал в руках ложку — деревянную, стертую до щепки. Он черпал пепел, подносил ко рту, но не ел. Просто повторял движение. Черпал. Подносил. Опускал. Снова черпал.
Другой — молодая женщина с обрезанными волосами — сидела, прижав колени к груди, и раскачивалась, еле слышно напевая мелодию без начала и конца. Третий лежал лицом вниз. Четвертый и пятый просто смотрели в пустоту, и глаза их были как стеклянные шарики — блестели, но не видели.
