Саймон стоял, уставившись на собственную дверь.
Он не знал другого дома. Сюда, в длинную бруклинскую малоэтажку, родители принесли его после рождения. В этих стенах он вырос. На этой улице летом играл в тени густых деревьев, а зимой катался по ней на крышках мусорных баков. Здесь они сидели шиву[1] после смерти отца. Здесь он впервые поцеловал Клэри.
И ни при каких условиях даже представить не мог, что родная дверь захлопнется перед ним. Когда видел маму в последний раз, она назвала его монстром и начала молиться, чтобы он ушел. Саймону пришлось зачаровать ее, заставить забыть, что он вампир, вот только он не знал, сколько продержится гипноз. И теперь, стоя на холодном осеннем ветру и глядя на дверь, понимал, что продержался недолго.
Всю дверь покрывали символы: нарисованные краской звезды Давида, вырезанные буквы «чет» и «йод», образующие слово chai[2], «живой». К дверному молоточку и ручке были примотаны коробочки-тфилин[3]. Глазок закрыт хамсой, Рукой Бога[4].
Саймон положил руку на металлическую мезузу, прикрепленную к двери справа. Кожа, прикоснувшаяся к священному предмету, задымилась, но он ничего не почувствовал. Боли не было. Только жуткая, пустая чернота, из которой медленно поднималась холодная ярость.
Он пнул дверь. Удар эхом отозвался в доме.
– Мам! Мам, это я!
Нет ответа. Только щелчок закрывающейся щеколды. Саймон напряг слух и узнал мамины шаги, ее дыхание. Она молчала. Даже через дверь проникал едкий запах ее страха и паники.
– Мам! – Его голос сорвался. – Мама, не глупи! Впусти меня! Это же я, Саймон!
Дверь дрогнула, словно ее ударили изнутри.
– Убирайся! – Мамин голос от ужаса стал хриплым, едва узнаваемым. – Убийца!
– Я не убиваю людей. – Саймон прижался лбом к двери. Он мог бы ее выбить, наверное, но какой смысл? – Я же тебе говорил. Я пью кровь животных.
– Ты убил моего сына. Убил его, посадил в его тело монстра!
– Но это я твой сын…
– У тебя его лицо и его голос, но ты не он! Ты не Саймон! – Она сорвалась на крик. – Убирайся с моего крыльца, пока я тебя не убила, чудовище!
– А Бекки… – Почувствовав, что лицо увлажнилось, он коснулся щеки. На пальцах осталась кровь. Да… Он же теперь плачет кровью. – Что ты сказала Бекки?
– Не приближайся к сестре! – В доме загремело, наверное, мама что-то уронила.
– Мам… – снова позвал он, уже тише. Голос упал до хриплого шепота, рука задрожала. – Мне надо знать… Бекки тут? Мама, открой дверь. Пожалуйста…
