Ольга Павловна потерла глаза, наслаждаясь танцем ресничек под кончиками пальцев. Но это не помогло: она подняла взгляд — перед ней все еще висело это чертово полотно. Обуреваемая ненавистью и отвращением, Ольга часто задавалась вопросом: «Зачем?» Зачем она всегда подходила к этой картине? Зачем смотрела на то, что казалось настолько мерзким и постыдным, что аж волоски на руках привставали от разливающейся под кожей злости?
Из бальной залы доносились звуки струнного квартета, топот десятков каблуков, скрип половиц и приглушенные крики разгоряченного танцами светского общества. Ольга крепче сжала фужер — драконья чешуя, инкрустированная в ножку, больно впилась в кожу. Она отвела взгляд от манившей весельем двери и в очередной раз уставилась на картину. Суриков. Небольшое полотно, написанное по личному заказу Федора Ивановича Паскевича и висевшее теперь в анфиладе дома на Английской набережной. В полутьме свечей и рядом с видом на бурлящую холодом Неву оно казалось еще более неуместным.
Ольга Павловна помнила, какой фурор в светском обществе произвело «Утро стрелецкой казни». Благоговейный ужас, который испытали все присутствовавшие на первом показе полотна, до сих пор всплывал в воспоминаниях, чуть сбивая дыхание. Она помнила и все потянувшиеся следом сплетни и слухи о немедленном выкупе Третьяковым шедевра за баснословную сумму — восемь тысяч рублей. Поистине достойная картина. Она любила Сурикова. Так же, как и многие дамы в светском обществе любят талантливых живописцев — не слишком уж сильно. Совсем не так, как она любила драконов. Может, поэтому это маленькое, убогое полотно убивало в ней все живое.
Серое небо в темной копоти, залитое пламенем; блестящие от дождя купола собора; стрельцы, бок о бок с драконоборческими дружинами, целятся из луков в черного ящера. В некрасивого, безобразного, не такого, каких Ольга видела на всех кольцах, серьгах и ожерельях, фресках и аккуратных открытках ко Дню Пламени. Не такого, каких рисуют граверы на гербах и императорских штампах. На картине было настоящее чудовище, спорящее размерами с самим Покровским собором. И ужас в лицах разбегающейся толпы и даже некоторых драконоборцев, державших луки трясущимися руками. Здесь Ольга Павловна признавала талант Сурикова — атмосфера страха вышла очень натуральной.
В детстве «Налет Змия на Москву» казался ей одной из глупых страшилок, которыми пугала няня. «Не бывает таких драконов, чтобы купол собора обвалить», — перечила Ольга каждый раз, когда та читала ей на ночь.
Ольга снова потерла глаза, сделала еще один глоток и посмотрела на «него». Она всегда смотрела на «него» напоследок. Седовласый старец, сидевший прямо на земле в самом центре композиции, прижимая шапку к груди. Спиной к дракону. Он точно окаменел, застыл в разбегающейся толпе — без страха, без отчаяния. Обреченность на спокойном лице, на том самом лице, которое Ольга Павловна видела практически каждое утро.
