Пролог
Меня сожгут завтра на рассвете.
Я сидела на ледяном полу камеры, прижимая колени к груди, и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь пошла под откос. Шерстяные чулки и платье не спасали от пронизывающего холода. Никто не думал о смертнице. Мерзнет? Не жалко.
Сквозь решетку окна пробивался тусклый утренний свет — ровно столько, чтобы разглядеть надпись на стене, которую оставил предыдущий узник: «Творец простит, люди — нет». Я горько усмехнулась. Правда заключалась в том, что людям было все равно, простит ли Творец. Им нужен был виноватый. И вот я — ведьма, отцеубийца, удобная жертва.
Все началось не со взрыва в мастерской отца, и не с того дня, когда мой жених предал меня. Все началось с того самого письма, скрепленного печатью в виде феникса, несущего в когтях меч. Отец получил его за неделю до смерти. Помню, как он побледнел, прочитав его, и сразу ушел в кабинет, запершись до вечера. А к ужину вышел молчаливым и подавленным. «В страшное время мы живем, Алиса. Надо бы попробовать все остановить». А потом папы… не стало.
Теперь я сидела в этой камере, обвиненная в его убийстве и в колдовстве. А все почему? Слишком близко подобралась к Ордену Черного Феникса. Три года я пыталась обнаружить хоть малейшую зацепку, ниточку, которая могла бы привести меня к убийце. Нашла. И за это меня решили устранить.
Перед глазами, словно проклятие, встало лицо Максима Воронцова. Глаза… зеленые, как трава после дождя, когда-то сводившие меня с ума, теперь смотрели холодно. Я так нуждалась в нем… в его поддержке после смерти папы, но Максим внезапно оборвал нашу связь, а после прислал письмо с отказом от свадьбы. Его предательство почти сломило. Оно было подобно шторму, который ударил в грудь изо всей силы, выбив последние остатки воздуха из легких. Рана в сердце пылала, сжигая остатки любви, и я спрятала его в ледяной крепости, чтобы больше никто не причинил мне боли.
Кабинет прокурора Воронцова пробирал до дрожи мрачной обстановкой: решетки на окнах не прятались за черными шторами. На стене, между шкафами с папками, помеченными «Секретно», висел портрет императора. Его нарисованные глаза следили за каждым посетителем. Ковер под ногами с орнаментом в виде пламени словно напоминал, что меня ждало.
Максим Сергеевич сидел за дубовым столом. Его темные волосы были идеально уложены. Мужественное лицо с прямым носом и упрямым подбородком, тонкие губы недовольно поджаты. Глаза смотрели холодно и отчужденно, словно никогда не было между нами поцелуев, душевных разговоров. Теперь же я презирала Воронцова больше всего на свете.
