Июль 1916 года. Донская степь жила своей древней, обманчивой вечностью.
Ковыль переливался под ветром, как седой мех зверя. Небо было высоким, вылинявшим от зноя до белизны, и только где-то у горизонта оно плавилось сизым маревом. Андрей косил, и каждое движение косы было как вдох: взмах — и трава ложилась ровными рядами, источая горьковатый, пьянящий дух. За ним, сгребая сено в копны, шла Варя. Платок сполз с ее головы, русые волосы выбились, прилипли к вспотевшему лбу.
— Не отставай, сестра! — крикнул Андрей, обернувшись. Ему было двадцать, и в каждом его движении чувствовалась сила, пока еще не нашедшая настоящего дела. — Атаманша!
Варя бросила в него горстью сухой травы.
— Сам бы попробовал грабли таскать, казак выискался!
В тени старого вяза, на расстеленной дерюге, сидел отец. Матвей Ильич Звонарёв был коренаст, коротко стрижен, и лицо его, изрезанное морщинами, напоминало старую, но крепкую кожаную подошву. Перед ним лежала раскрытая книга, истертая до дыр на сгибах.
— Будет вам, — сказал он негромко, и дети притихли. В его голосе была та властная спокойная сила, которая не требует крика. — Садитесь, хлебать будем.
Они сели втроем. Варя достала из корзины краюху черного хлеба, кринку с молоком, сало, присыпанное серой солью. Андрей вытер пот с лица подолом рубахи и потянулся за ножом.
Нож был старый, с выщербленным лезвием, но наточенный так, что брил волос на руке. Ручка из каленой кости, потемневшая от отцовских ладоней. Отец взял нож, провел большим пальцем по лезвию — проверяя остроту, но скорее по привычке, древней, как само казачество.
— Погоди, — сказал отец. — Послушаем сначала.
Он пошевелил пальцами, достал из кармана жилетки коробок спичек — «Ласточка», еще довоенного выпуска. Чиркнул. Спичка вспыхнула мгновенно, серный запах смешался с запахом полыни. На секунду отец замер, глядя на маленький, живой огонек, который метался на ветру, не желая гаснуть. Потом поднес к трубке, раскурил. Клубы терпкого дыма потянулись к небу.
