Посвящается памяти мамы
Было еще совсем рано, когда молодой человек привлекательной наружности, одетый пусть и не с иголочки, но аккуратно и со вкусом, пустился в путь. Весенняя улица будничного дня шипела, бурлила предрабочими часами: кто-то спешил на уходящий автобус, кто-то на ходу доедал утренний бутерброд с колбасой, кто-то поправлял болтающийся галстук. Конечно, на таком фоне фигура в отутюженной клетчатой рубашке, с накрахмаленным воротничком и искусными лацканами, разделенными стройным рядом подмигивающих серебристых пуговиц, идеально заправленной в серые брюки со стрелочками, невольно выделялась. Но не столько несколько праздничным нарядом, сколько выбивающейся из общего потока манерой движения, более линейной, более прямой и равномерной, в отличие от прочих участников уличного движения, которые, в большинстве своем, ставили перед собой цель опередить остальных и для этого лавировали всевозможными способами, то сбавляя, то резко набирая ход, огибая друг друга то с одной, то с другой стороны.
Неудивительно, что в этом некотором броуновском движении возникали местами столкновения. Слышались то извинения, то обвинения других в том, что каждый предпринимал и сам. Хотя самого себя, конечно, куда легче простить за то же самое действие, чем другого человека.
— И как это стаи птиц парят и налетают едва ли не стаей на стаю, но при этом не сталкиваются и не грубят одна другой? — вполголоса пробормотал молодой человек, приподнимая правой рукой челку.
Вопрос, конечно, читался и без ответа. Да и вряд ли он нужен был.
Молодого человека звали Эдуард. К своим тридцати пяти годам он успел как набрать вес в обществе, будучи заместителем руководителя одной из более-менее крупной политической партии, так и глубоко разочароваться в возможности существенного улучшения общественной жизни, что было одной из его сокровенных юношеских парадигм. Тех самых парадигм, которые освещаются изнутри невидимым светом юношеского максимализма, когда кажется, что именно ты прибыл сюда вершить историю и именно от тебя одного зависит дальнейшее устройство мира. Ну ладно, пусть не всего мира, пусть не всей страны, но хотя бы города, хотя бы того района, в котором ты родился. Который прежде среди местных жителей и городских знатоков звался не иначе как серой мышиной зоной. В том ключе, что выжить здесь могли только самые юркие и пронырливые. Мышки в лучшем значении этого представителя животного мира. Запасливые, верткие, осторожные, перепроверяющие обстановку по десять раз на утро и на вечер. А особенно на вечер. И уж тем более на ночь. И не позавидуешь тому бедолаге, который, не зная местные особенности выживания, оказался бы в том районе!
