Эта история устроена как исповедь, но исповедь не обещает безупречной памяти. Лада Ремез рассказывает о событиях зимнего триместра уже после того, как поняла цену своих решений. Поэтому она различает две вещи: что знала в тот момент и что сумела восстановить позднее. Иногда это различие важнее самого события.
В Институте сравнительной памяти свидетельство считается не пересказом прошлого, а поступком. Слова здесь меняют не случившееся, а доступ к нему: записи, маршруты, узнавание, право назвать человека по имени. Шестеро могут договориться о единой версии, но ни один из них не способен в одиночку владеть её последствиями.
Книгу лучше читать внимательно к несовпадениям. Повторённая фраза не обязательно становится правдой. Пропущенная деталь не обязательно исчезает. А человек, которого перестали узнавать, всё ещё может ждать за дверью, к которой никто не помнит дороги.
Теперь я знаю, что первым исчез не Аркадий Вельц.
Первым исчезло ожидание его прихода.
В то утро я поднялась по восточной лестнице на четыре минуты раньше звонка и увидела у аудитории двести семь закрытую дверь. Это было нормально. Ненормальным было то, что никто не смотрел на часы.
Мара сидела на подоконнике, прижимая к коленям папку с протоколами. Кир грел ладони о жестяную кружку. Жаса стояла у доски объявлений и переписывала адрес вечерней лекции, хотя вечерняя лекция не имела отношения к нашему семинару. Северин Краст разговаривал с дежурной смотрительницей так спокойно, будто уже знал причину задержки и выбирал только форму, в которой нам её сообщат.
Я знала эту группу третий год. Перед семинаром Вельца мы могли спорить, молчать, ненавидеть друг друга, но каждые полминуты кто-нибудь обязательно проверял, не появился ли он в конце коридора. Вельц не опаздывал. Он заставлял опаздывать других, меняя аудиторию за десять минут до начала, и называл это проверкой способности удерживать намерение.
В то утро намерение удерживала только я.
— Ключ у кого? — спросила я.
Мара подняла голову.
— От чего?
— От двести седьмой.
Она посмотрела на табличку над дверью, потом на меня. В её лице не было притворства. Я слишком хорошо знала, как Мара лжёт: быстро моргает и выравнивает края бумаг. Сейчас папка лежала криво, угол верхнего листа загнулся под её большим пальцем.
— Нам сюда? — спросила она.
Кир усмехнулся.
— Если Ремез пришла сюда, значит, вероятно, сюда. Она бы и на пожар явилась по расписанию.
Я достала свою тетрадь. На обложке стояла дата — девятнадцатое января. Под датой моей рукой было написано: «Вельц. Закрытый семинар. Седьмое место не занимать».
