Тая
Некроз не мог так выглядеть – и уж точно не мог пахнуть пеплом.
Тая держала иглодержатель над краем раны, и пальцы на секунду замерли: ткань в раскрытой грудной клетке серела ровно, выжженно, без привычной живой неоднородности. Не гниль. Не инфекция. Сухой, холодный запах – как после короткого замыкания, когда в щитке плавится пластик, и воздух становится горьким.
– Давление падает, – сказала анестезистка.
Тая не подняла головы. Вдох – захват. Выдох – прокол. Нить ложилась ровно, узлы затягивались без лишнего натяжения. Работало то, что остаётся у хирурга, когда внутри всё вычищено до протокола.
Игла упёрлась в плоть и прошла с усилием – не так, как нужно. Под пальцами вена казалась плотнее, словно в её стенку влили тонкий воск.
На мониторе плясали цифры. И рядом – поверх них, на долю секунды – мелькнуло чужое: тонкая строка, не из интерфейса, и одно слово, которое не относилось ни к кардиограмме, ни к давлению.
Контур.
Потом всё вернулось: цифры, линии, ровный писк аппаратов. Обычная операционная. Обычная реальность. Только запах пепла оставался.
– Это точно не… – начала медсестра и осеклась.
Тая услышала сбившееся дыхание сбоку. Люди в этой комнате привыкли к крови, к смерти, к поломкам. К тому, что «бывает». Но не к тому, что не укладывается ни в один учебник.
– Не смотрим на цвет. Работаем, – бросила Тая. – Отсос. Салфетки.
Пациента привезли «скорой» из какого-то подвала. Без документов, без телефона – только раздавленный корпус и осколки стекла. В истории болезни – несколько строк дежурного: «Некроз неизвестной природы. Консервативно без эффекта. Септические маркёры нарастают». Подпись – и пустота.
Заведующий сказал по телефону слово «последний». Последний шанс, последняя надежда, последняя операция на сегодня. Это слово цеплялось к коже хуже перчаток после десяти часов в операционной.
Тая ненавидела его.
Она перешла на сосудистый пучок. Металл зажима лёг в ладонь привычно, холодно, правильно. Тая поднесла его к краю некроза – и услышала короткий треск, как статическое электричество. Не от аппарата. Изнутри.
Медсестра едва заметно отдёрнула руку.
– Зажим держи, – спокойно сказала Тая. – Не дергайся.
Она продолжила шить. Шов ложился идеально. Поле было сухим – слишком сухим для такого объёма. Организм будто уже сдался и просто тянул время.
– Ритм нестабильный, – сказала анестезистка.
Линия на мониторе дёрнулась. Потом снова. Потом – хаос. И вдруг – прямота, выровненная, как по линейке.
– Асистолия.
Вкус металла поднялся к горлу. Тая отложила иглодержатель.
– Адреналин. Компрессии. Готовим разряд, – сказала она.
