«Капля крови Мэйли упала в темную чашу. С ней уплыл в небытие ее последний вздох — тихий, прерывистый, полный горечи невысказанных слов и немой ярости к несправедливой судьбе.»
Точка.
Все завершил один щелчок – сухой и безжизненный.
Я медленно откинулась на спинку стула. Из груди вырвался долгий выдох, с которым, казалось, ушло все напряжение последних часов. Внутри царила знакомая, сладковато-горькая пустота – чувство, неизменно следующее за финальным аккордом оборванной жизни.
«Еще один мир создан. Судьба очередной второстепенной героини обращена в прах ради чужого удовольствия.
Тан Мэйли.»
Имя отозвалось воспоминанием – тихо, больно, щемяще.
Почувствовала ли я в тот момент жалость?
Ну… Почти.
Я была творцом, что утоляла голод ненасытной публики, которая жаждала боли, трагедии – изощренных и поэтичных. Она опьянялась предательством и томно вздыхала, следя за красивыми сердечными страданиями.
За десять с лишним лет, что посвятила созданию этих историй, я изучила вкусы моего читателя досконально. К своим двадцати семи годам я научилась глушить в себе это щемящее эхо – шепот – в последний миг молящий о пощаде, о счастливом финале для тех, кого я создала.
Я наделила Тан Мэйли одухотворенной красотой и наивной, трогательной верой в доброту мира. Девушка из знатного, но опального рода, чья жизнь должна была стать идеальным полотном для трагедии. Я дала ей все: любящую семью, друзей, а потом методично отняла. Каждым предложением я приближала ее к неизбежной гибели. И кульминацией, ударом в самое сердце, стало предательство главной героини – той единственной женщины, которую она боготворила как мать. Изящно, трагично, безнадежно. Идеальный конец для идеальной жертвы. Шедевр цинизма.
Дождь за окном пустого кафе растягивал огни ночного города в длинные, дрожащие полосы, а размеренная дробь по стеклу напоминала похоронный марш. Казалось, сама реальность плачет о моей героине.
Собираясь домой, я убрала ноутбук в сумку, накинула на плечи плащ и вышла на улицу. Сознание продолжало прокручивать обрывки выдуманной вселенной, не в силах вернуться в серость бетона и асфальта.
Перекресток был безлюден. Светофор на противоположной стороне мерно отсчитывал желтые вспышки, и каждая на миг прожигала пелену измороси, заставляя мокрый асфальт отсвечивать тусклым золотом.
Ждать разрешающего сигнала в этой абсолютной пустоте не имело смысла. Я сделала шаг с тротуара на «зебру» ровно в ту секунду, когда свет вспыхнул желтым в очередной раз. Ветер, скользкий и навязчивый, тут же нашел лазейку – он неприятно, с мокрым шипением задул под полы плаща, обвивая ноги холодной, сырой хваткой.
