Поздний вечер. Небо обрушилось на город тяжестью свинцовых туч. Пасмурно. Льёт сильный дождь — не майский, не весенний, а такой, от которого хочется закрыть ставни и не выходить. На улицах пусто, как будто весь город вымер. Даже бродячие собаки попрятались под козырьками подъездов. Фонари едва пробивают пелену дождя, и их свет ложится на асфальт грязно-жёлтыми пятнами.
Женщина лет тридцати пяти идёт быстрым шагом. Не бежит — именно идёт, потому что бежать с ношей в руках опасно. По лицу видно, что она плачет, но её слёзы сливаются с дождём, и различить, где вода с неба, где с глаз — невозможно. Её руки трясутся. Не от холода — от чего-то большего, от чего руки трясутся у людей, принимающих решение, которое нельзя отменить. У неё в руках корзина. Белая, плетёная, с белой тканью внутри.
— Что ты такое? — то и дело повторяла женщина, и голос её тонул в шуме дождя. — Что ты такое?
Она подошла к крыльцу детского дома — серого двухэтажного здания с потрескавшейся штукатуркой и тёмными окнами. Поставила корзину на мокрый бетон крыльца. Позвонила — трижды, длинно. И убежала. Не оглянулась. Каблуки стучали по лужам, потом стук стих, и только дождь продолжал барабанить по ткани, укрывавшей корзину.
Из двери вышла пожилая сотрудница — в очках, с седыми волосами, собранными в пучок. Она посмотрела по сторонам, не увидела никого, и уже хотела закрыть дверь, когда заметила корзину. Наклонилась. В ней лежал маленький мальчик. Ему было около года. Светлые, почти белые волосики — редкие, как пух одуванчика. Голубые глаза — широко открытые, не испуганные, а какие-то странно спокойные. Он не плакал. Словно понимал, что от него только что отказалась мать. Или — что мать, которая его оставила, сделала это не из жестокости.
Сотрудница занесла корзину с ребёнком внутрь, поставила на стол в дежурной комнате. Под тканью, в которой он был завёрнут, лежала записка. Маленький клочок бумаги, оторванный от тетрадного листа. В ней написано одно слово: «Влад?».
Знак вопроса. Не утверждение — вопрос. Как будто женщина, оставившая его, сама не знала, как его зовут. Или — не была уверена, стоит ли называть. Или — не была уверена, кто он вообще такой.
***
Ещё три года маленький Влад провёл в детском доме. Три года — в возрасте от одного до четырёх — это не просто время. Это время, когда формируется всё: доверие к миру, ощущение безопасности, способность любить. Но Владу повезло не с доверием, а с характером. Он был тихим ребёнком — не плаксивым, не капризным. Играл сам. Ел сам. Не звал воспитательницу по ночам. И воспитательницы, случалось, забывали про него — не от жестокости, а потому что он не напоминал о себе.
