Ледяной ветер рвал комбинезон, когда Игорь Рязанцев в последний раз проверил показания датчиков на мониторе. Тринадцатый испытательный стенд — самый мощный в стране — гудел низкочастотным напряжением, будто живое существо, готовое вырваться на свободу. За бронированным стеклом наблюдательного бункера горели зелёным светом сотни индикаторов. Давление в камере сгорания росло по графику. Игорь поправил гарнитуру и сказал в микрофон:
— Температура на входе в турбину — 1680 градусов. Держим. Жора, как там расход?
Георгий Соболев, его друг и ведущий испытатель, сидел за пультом внутри самого двигателя — в специальной капсуле с теплозащитой. Они провели в этой лаборатории больше двух лет, по ночам, в выходные, пряча от начальства собственные эксперименты. Жора был единственным, кто верил в керамические лопатки. Он не раз говорил: «Игорь, это не просто двигатель — это наша детская мечта, помнишь, мы хотели построить самолёт, который не сломается никогда».
— Расход в норме, — ответил Жора, и в голосе его звучала улыбка. — Лопатки вибрируют, но в допуске. Твоя керамика работает, чёрт возьми!
— Не расслабляйся, — Игорь скользнул пальцами по тачпаду, выводя график крутящего момента. — На четвёртой минуте идёт пик температуры. Готовься к переключению на форсаж.
Он видел Жору через внутреннюю камеру — лысеющего, весёлого, с вечными масляными пятнами на щеках. Жора поднял большой палец и подмигнул. Игорь улыбнулся в ответ — редкость для него, замкнутого и всегда хмурого «технаря», как его называли в корпорации.
Турбина взревела мощнее. Стрелка тахометра поползла в красную зону. Игорь знал, что расчёты верны: при 1700 градусах его композитные лопатки должны были работать без внутреннего охлаждения, как никакая сталь. Это был прорыв. Это был его билет из тени отца, который тоже когда-то мечтал, но разбился вместе с прототипом.
— Секунд десять до форсажа, — сказал Игорь. — Давай, Жора, не подведи.
— Я никогда тебя не подводил, — хрипло рассмеялся друг.
Игорь нажал клавишу подачи дополнительного топлива. За бронестеклом полыхнуло ослепительным белым — температура скакнула до 1750 градусов. Вентиляторы загудели, пол под ногами задрожал. Игорь прильнул к мониторам — вибрация была в пределах расчётной, давление стабильно, керамика держалась уже пять минут, что превышало все мировые рекорды.
— Есть! — закричал Жора. — Мы сделали это! Игорь, мы сделали!
Но в ту же секунду зелёный график вибрации дёрнулся, как будто кто-то ударил молотом по валу. Игорь перевёл взгляд на осциллограф — аномальный пик. Слишком резкий, слишком высокочастотный. Не от лопаток, откуда-то из области подшипников.
