ЦЕРН, Женева. 14 июля 2041 года, 03:14
Восьмая чашка кофе стояла нетронутой – налитая двадцать минут назад, уже холодная. Вебер этого не замечал.
Он смотрел в экран.
Три монитора образовывали полукруг вокруг его кресла, и в темноте лаборатории они светились как что-то живое – острова голубоватого и жёлтого в кромешной черноте. Остальные места пустовали с восьми вечера. Потом с десяти. К полуночи здесь оставался только он. Не потому что задержался – он просто не ушёл. Разница, на его взгляд, была принципиальная, хотя формально результат совпадал.
Серверный шкаф в углу гудел на двух частотах одновременно – низкий, утробный басовый тон реакторного питания и высокий, почти неслышимый свист охладительного контура. За годы работы здесь Вебер перестал это слышать так же, как перестают слышать собственное сердцебиение. Гул существовал за пределами осознанного восприятия, как фон, как воздух. Он замечал его только когда тот прекращался – что случалось раза четыре за восемь лет, каждый раз оказываясь неожиданным и неприятным, как тишина в разгар разговора.
На левом мониторе – временны́е ряды. Сорок восемь часов калибровочных измерений с коллайдерной сети. Тысячи точек, расположенных вдоль оси времени с интервалами в шестнадцать миллисекунд, каждая точка – усреднённое значение калибровочного потенциала с датчика, каждый датчик настроен до восемнадцатого знака после запятой, потому что меньшей точности для этой работы попросту не существует.
На центральном – Фурье-разложение. Амплитудный спектр, который должен был выглядеть как белый шум – равномерный, скучный, нерегулярный. Именно таким он и был всю последнюю неделю. Таким он был месяц. Таким он был, насколько Вебер мог судить по архивам, все двенадцать лет работы ЦЕРН с калибровочными сетями.
А потом, в данных за последние шесть часов, появилось это.
Вебер откинулся в кресле и потёр переносицу большим и указательным пальцами. Потом снова наклонился к экрану. Потом встал, прошёл к кофемашине, обнаружил холодную чашку, поставил рядом с ней новую под насадку, и пока машина с утробным клокотанием делала своё дело – не уходил, смотрел поверх экранов в тёмную стену лаборатории и думал.
Нет. Не то слово. Не думал – считал. Прокручивал в голове структуру, которую видел на экране, и пытался понять, откуда она взялась.
Спектр имел провал. Глубокий, отчётливый, узкий – на частоте 3,7 тера-ваттсекунд на кубический метр калибровочного объёма. Этого не должно было быть. Белый шум не имеет привилегированных частот. Он равномерен по определению. Провал такой глубины и такой узкой ширины означал одно из двух: либо в измерительной системе произошёл системный сбой одновременно на восьми сенсорах из разных сегментов сети – что само по себе было бы событием, которое он запомнил бы, – либо в калибровочном поле существовала реальная структура.
