Таксист позвонил за двадцать минут до назначенного времени и сказал, что не поедет. Мост на Тихий Лог с понедельника закрыт на ремонт, объезд идёт по лесовозной дороге, а свою машину он по лесовозке мерить не нанимался. Если ей очень надо, есть автобус в час сорок, третья платформа.
Вере было очень надо, и в час сорок она сидела у окна, поставив на колени сумку с нивелиром. В багажное отделение она её не отдала: там уже стояли чьи-то вёдра, обмотанные мешковиной, и пластиковый ящик, из которого пахло укропом и землёй. Впереди две женщины выясняли, почём нынче в Бережске машина берёзовых дров и сколько из этой машины окажется осиной. Одну из них Вера, кажется, знала — по голосу, по манере ставить ударение на последний слог, будто прибивая слово гвоздиком. Она не стала оборачиваться, чтобы проверить.
Через двенадцать километров автобус свернул с асфальта. Дорога пошла просекой, колея была налита рыжей водой, и водитель вёл машину так, как ведут лодку, — чуть наискось, не споря с ямами, а пропуская их под собой. Дождь не столько шёл, сколько висел: сырость, которая решила стать видимой. Берёзы вдоль просеки облетели до середины и держали жёлтое только наверху, как держат над головой что-то, чего жалко замочить.
Вера смотрела на кюветы. Их прокопали давно, и они заплыли: вода стояла в них неподвижная, под плёнкой листьев, и по тому, что ей некуда было уходить, о местности можно было сказать больше, чем по любой карте. Вера поймала себя на том, что считает — расстояние между водопропускными трубами, уклон, куда кювет сбрасывает. Считать было легче, чем узнавать.
В четырнадцать десять автобус встал на площади у Советской, и она увидела Сергея раньше, чем он её.
Он стоял под навесом остановки в форменной куртке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу, и держал чужой пакет — держал так, будто это входило в его обязанности. Женщина в резиновых сапогах что-то ему договаривала, он кивал. Он стал шире, чем она помнила. Не толще — именно шире, как будто его однажды поставили на эту землю и он с тех пор в неё понемногу врастал. Женщина забрала пакет, полезла в автобус, и Сергей обернулся.
— Мезенцева, — сказал он. Не вопросом.
— Лунёв.
Она спустилась, пригнувшись в дверях, хотя проём был обычный, автобусный. Привычка вагончиков и бытовок, где лоб расплачивается за рассеянность. Под нижней ступенькой разлилась лужа, рыжая от торфяной воды, с радужными разводами солярки, и Вера перешагнула её так широко, что сумка качнулась и ударила её по бедру.
