Последний день старого мира начался не с рёва сирен, а с тишины.
Птицы смокли за час до того, как с запада накаталась стена цвета гниющей меди. Воздух, густой и сладковатый, прилипал к коже, словно сироп. Анна, тогда ещё Аня, девяти лет от роду, прижалась лбом к холодному стеклу окна квартиры на четырнадцатом этаже. Папа говорил, что нужно собрать «тревожный чемоданчик», мама лихорадочно заклеивала скотчем щели в форточке. Но Аня смотрела на море.
Оно ушло…
Обнажив километры липкого, усыпанного дохлой рыбой дна, оно будто сделало глубокий вдох. А потом выдохнуло. Это и был Шторм.
Сначала пришел не ветер, а вода. Но не та, что льётся с неба. Она плыла по воздуху горизонтально, мутно-жёлтая стена высотой с небоскрёб, несущая в себе обломки судов, рванные клочья сетей и что-то ещё, тёмное и шевелящееся. Она сносила портовые краны, как спички, закручивала бетонные плиты в чудовищный водоворот. Грохот был таким, что стекло в окне задрожало у Ани под ладонью.
И тогда пришёл дождь. Первые капли оставили на стекле не прозрачные следы, а язвистые серые пятна, будто стекло заболело. Пап резко оттащил её от окна. «Кислотность зашкаливает! В ванную!».
Но было поздно. Вода находила путь. Она сочилась сквозь приоткрытую на минуту дверь на балкона. стекала по вентиляционным шахтам с шипением, как раскалённое стекло.
Первый крик на улице Аня запомнила навсегда. Мужчина, во время дождя не успевший залезть обратно в окно. Он не просто вскрикнул от неожиданности, ведь его крик был долгим, животным, прожигаемым насквозь. Какое-то время он боролся с дождём и пытался залезть в укрытие, но мокрые ботинки и стены не оставляли ему шанса. Через пару минут настала тишина, но после того, как что-то упало в воду… На ногах мужчины были видны огромные прозрачные пузыри, внутри которых была багровая жидкость. Они не были похожи на ожоговые волдыри. Они выглядели живыми и отвратительными, будто под кожу закачали кипящее желе из гнилых водорослей. Боль от них, как говорили потом выжившие, была не острой, а тлеющей, разъедающей изнутри, с ощущением, будто миллионы невидимых червей прогрызают путь к костям.
– Она пожирает…
Прошептала мама, глядя на обстановку снаружи.
Вода пожирала. Пластик пузыриться и теряет свою форму. Металл покрывался рыжей пенной пенкой и истекал ржавыми слезами. Дерево чернело и рассыпалось в труху за считанные минуты… А живая плоть… живая плоть… просто отступала, оставляя после себя эти жуткие, пульсирующие волдыри, которые лопались, обнажая не кровь, а что-то склизкое, разъедающая даже волосы и кости…
