Женщина появилась там, где живых не оставалось.
Марк держал внешний шлюз — смену, которую на Кромке не любил никто, потому что у ворот ничего не происходило, а когда происходило, лучше бы не происходило вовсе. Он сидел у смотрового люка в той полутьме, к которой здесь приучали всех, и считал минуты до колокола. Считать он умел. Когда-то он считал места в убежищах и людей, которые в эти места не помещались; теперь считал минуты, фильтры и тень, и разница была лишь в том, что прежний счёт убивал на бумаге, а этот убивал сразу.
Он увидел её в смотровую щель — пятно, оторвавшееся от мёртвой улицы под небом цвета снятого молока. Сначала принял за обман глаз: так дрожит перегретый воздух над спёкшейся коркой, так рябит к концу смены, когда смотришь слишком долго в одну точку. Потом у пятна появились руки. Оно бежало.
Колокол Зои отзвонил четверть часа назад. Это значило: сумерки на сходе, окно закрывается, последняя тень утончается до нитки. Это значило, что снаружи уже нельзя.
— Поздно, — сказал он. Не ей — себе. Костяшкой постучал по раме смотрового люка, по привычке, будто проверял, держит ли металл. Металл держал. Держала и женщина — на ногах, хотя по тому, как её несло, держаться она давно перестала.
Он видел таких. Не с этой стороны ворот, а после — на корке, наутро, когда выходили подобрать то, что осталось, и вынести то, что не дошло. Свет не оставлял красоты. Он работал ровно и без злобы, как работает доза: считает минуты, потом начинает считать по-другому. На корке это называли просто — «отметился». Свет отмечал человека, и человек переставал быть.
Женщина была в чужом, не по росту костюме — латаном, с фильтром, который сипел даже отсюда, сквозь две переборки. Так дышит фильтр, отдавший всё. На спине у неё что-то горбилось, перетянутое ремнями крест-накрест. Не сразу — груз вдруг повернул голову.
Ребёнок.
Он мог не открывать. Правило окна было простым, как все правила, на которых ещё держалась Кромка: после колокола шлюз не работает на впуск, потому что впуск — это полоса света в тамбур, доза на всех, кто внутри. Цифры были на его стороне. Цифры всегда были на его стороне; в этом и состояла его прежняя профессия — стоять на стороне цифр против тех, кто в них не помещался. Он знал, как это делается. Он знал это лучше, чем хотел бы знать что-либо.
Он открыл.
Створка пошла с воем — звук плохо смазанного привода, который он чинил дважды и который снова сипел, и который он так и не собрался починить как следует, потому что на Кромке всегда было что-нибудь важнее. Полоса бледного света легла в тамбур, узкая, как лезвие. Женщина ввалилась в неё вместе с дочерью, и он, не давая себе додумать, рванул рычаг обратно. Створка закрылась, отрезав молочное небо. Вой стих. В тамбуре стало тихо так, как бывает тихо только под землёй, — глухо, без отзвука.
