Эту историю я пишу для троих. Для тех, кто пока ещё растёт, спорит, смеётся, забывает уроки и запоминает чужие слова лучше, чем хотелось бы.
Моим детям.
В мире, где слишком много взрослых уверены, что они лучше знают, что нам помнить и чего «лучше не вспоминать», я очень хочу, чтобы у вас всегда оставалось право на собственную память. На свои выводы, свои «нет», свои ошибки и свои победы, даже если они не укладываются в чужие протоколы и красивые схемы. Этот роман родился из страха, что за нас могут написать нашу историю, и из надежды, что вы вырастете тем поколением, которое скажет: «спасибо, мы напишем сами».
Пусть, читая эту книгу, вы однажды поймёте: у каждого есть свой Контур, то, что пытается обозначить вас и за вас. И у каждого есть то, что сильнее любого чужого решения: выбор, кем быть, кого любить, что считать правильным, кого защищать и за что отвечать. Если после этой истории вы хоть раз спросите себя «а это точно я решил?» – значит, всё было не зря.
И главное: пусть какой бы ни была ваша жизнь – громкой или тихой, с башнями или без них, – вы всегда будете помнить, что никто не имеет права стирать ваши чувства под видом заботы. Вы – не чьи-то данные. Вы – моя лучшая память.
Инструкция по краже чужой жизни
В чужую память входить легче, чем в чужую квартиру. У памяти нет дверных замков. Только тонкая оболочка стекла.
Шаг первый: находишь шар.
Шаг второй: убеждаешь себя, что всего на пару минут.
Шаг третий: возвращаешься, когда понимаешь, что в своей жизни смотреть особенно нечего.
В ту ночь склад был холоднее улицы. Это было неправильно.
Снаружи влажное тепло низины, липкий туман и запах каналов. Внутри бетон, ржавая арматура и такой холод, что дыхание превращалось в дым, как у старых фабрик на пожелтевших картинках.
Я стояла у двери и слушала. Склад спецконфискатов. Официальное временное хранилище «опасных или некачественных носителей памяти, подлежащих утилизации».
Неофициально же кладбище чужих жизней, куда время от времени заходят такие, как я, чтобы выкопать себе хотя бы чьё-нибудь детство.
Корпорация Палимпсест продавала память как люксовую услугу: наверху, в стеклянных офисах, люди платили за аккуратно отредактированные «забыть травму», «вспомнить хорошее», «почувствовать себя увереннее на переговорах». В Низине память продавали на ящиках из-под овощей: под навесами, в тёмных подворотнях, на развале между секонд-хендом и лавкой с просроченным печеньем. Вместо красивых слоганов картонные таблички маркером: «10 минут, где на тебя никто не орёт», «Праздник, на котором всё получилось», «Первый поцелуй (настоящий, без монтажа)». Люди покупали их не потому, что верили в чудеса, просто иногда десять минут чужой нормальной жизни было лучше, чем целый день своей. Я влезла в этот рынок сначала как тестер, потом как контрабандист: могла взять шар, провалиться внутрь и сказать – «тут чисто», «тут грязь», «тут половина чужой жизни смешана с рекламой». За это платили. А ещё чужие воспоминания были способом проверить, что мир вообще бывает другим. Склад спецконфискатов был для нас чем-то вроде свалки сокровищ: сюда свозили всё, что считали «опасным» или «бракованным». Официально это должны были уничтожить. Неофициально же люди вроде меня старались успеть раньше.
