Нижний город не пахнет смертью. Это слишком громко. Он пахнет мочой, перегретым пластиком, чужим потом, горелой синтетикой и тем особым запахом грязного эфира — прокисшим электричеством, которое щиплет в носу и оставляет на языке привкус крови.
Кай знал этот запах с рождения. Он въелся в его куртку, в волосы, в подушки, на которых он спал. Даже еда в Нижнем городе пахла эфиром — серыми хлопьями синтетического белка, размоченного в технической воде. Говорили, что в Облаках люди едят настоящие фрукты, которые пахнут солнцем. Кай не знал, чем пахнет солнце. Он видел его только на старых картинках — жёлтый круг, который не закрыт куполом.
Сейчас он сидел на корточках за грудой списанных компрессоров на перекрёстке Трёх Труб. Восемь кварталов трущоб «Ржавый Коготь» спали тревожным сном — тем сном, когда любой скрип может оказаться полицейским дроном, а любой шорох — соседом, который решил украсть твою банку с кашей.
— Не спи, малой, — шепнул дядя Роун, хотя сам дремал стоя, прислонившись к ржавой опоре. Его кашель звучал как треск старого двигателя — надсадный, влажный, с металлическим отзвуком. Кай насчитал уже семь таких кашлей за ночь. Раньше было два.
Дяде Роуну было пятьдесят два, но он выглядел на семьдесят. Эфирная гниль съела его лёгкие за десять лет работы на сортировке биомусора. Корпорация «Сияние» платила ему триста кредитов в месяц — ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но не хватало на лекарства. Кай помнил, как два года назад дядя вернулся со смены с синими пальцами. «Пустяки», — сказал он тогда. Сейчас синими были уже губы.
Кай не спал. Он считал огни Облаков — серебристые нити, нанизанные на иглу искусственного небосвода. Там, на высоте двадцати километров, люди жили в чистоте. Они не знали, что такое дышать через тряпку. Они не знали, что такое проснуться от того, что крыса прогрызла стену. Их дети учились не прятаться от обвалов, а летать на настоящих эфирных досках.
Облака были недосягаемы. Кай знал, что от Нижнего города их отделяют не просто километры бетона и силовые поля. Их отделяет цена. Билет на грузовом лифте до первого яруса Облаков стоил пять тысяч кредитов — годовая зарплата его дяди. Входной билет в жизнь стоил ещё дороже.
Когда Каю было семь, его мать решила, что она заплатит эту цену. Не за билет — за правду.
Она была активисткой — из тех, кто печатал листовки на старом принтере и расклеивал их по стенам. «Корпорации убивают нас», — писали листовки. «Сопротивление не бесполезно». В ту ночь, когда полицейские дроны окружили квартал, она спустила Кая в подвал и сказала: «Считай до тысячи. Когда досчитаешь — я вернусь».
