Четыре всадника на гигантских, никогда не виданных в Меравии конях подъехали к приграничному постоялому двору бесшумно, словно призраки, порождённые тающей на солнце росой. Они мерно качались в сёдлах на немыслимой высоте, одинаково склонив головы – скорбное раздумье, дремота, дорожная усталость? Двое мужчин, одна женщина и ещё одна вроде бы то же женщина, зачем-то замотанная в плащ с капюшоном, хотя утро летнее, жаркое. Капюшон чуть вздымается, словно под ним сложная причёска, какие любят сооружать знатные дамы.
Однако Ужуг, немолодой тёртый жизнью орк Ужуг, следивший за прибывшими через окошко трапезной, знал: под капюшоном второй всадницы – никакая не причёска, а рога. Чуть выступающие надо лбом и уходящие назад, к затылку.
– Ну, наконец-то, тля, – Ужуг оскалил серые клыки, взял свою кружку и перешёл за угловой столик.
***
Постоялый двор дышит чужой жизнью. Вместо привычных ортайских ламп и фонарей на стенах висят небольшие светильники с колпаками из матового стекла. Пол выложен каменными плитами, за годы отполированными до блеска, воздух плотный от запаха пряных трав и какого-то острого варева.
У незажжённого (жарко!) камина сидят два эльфа, тренькают на лютнях. Там-сям трапезничают люди – местные, меравийцы: смуглые, черноволосые, с пронзительными тёмными глазами. Прибывшие не вызвали у них особого интереса.
У дальней стены в тёмном углу сидит одинокий орк с внимательным острым взглядом. Когда новые посетители вошли в зал, орк накинул капюшон и скукожился, слился с тенями.
Дефара размашисто пошагала к стойке, не удостоив взглядом других посетителей, быстро и оживлённо о чем-то переговорила с хозяйкой и вскоре, держа в охапке четыре кружки, подошла к столу, за который сели её спутники. Жизнерадостно указала на чудные соусы на столах и от избытка чувств немедленно сунула палец в ближайшую плошку:
– О-о, это кхала! Офень фкуфно ф лепефками. А вот это, которое с рублеными перчиками – м'ириу, им хорошо поливать мясо.
Еду принесли быстро: холодный суп с яйцами, сметаной, зелёным луком и небольшими остро-сладкими клубнями диковатого оранжевого цвета – ночница назвала их огнекорнем. Вкус тоже был диковатый, но приятный, пожалуй, сладковато-острый. Ещё лепешки с семенами и отрубями («Я что, лошадь?» – возмутился Элай) и чудные на вид треугольные пирожки с капустой.
Все четверо с удовольствием принялись за еду, перешучиваясь, беззлобно переругиваясь, погрузились в неспешность и спокойствие, такие приятные и нелишние в долгой-долгой-долгой дороге.
