В середине июня тысяча девятьсот сорок первого года части 148-ой дивизии, в которой служил Александр Майер, стояли в летних лагерях. После бесконечных зимних марш-бросков по продуваемой пронзительными ветрами ледяной степи, с извивающимися по ней снежными змейками; после весёлой весны, расписавшей степь от края до края сочной зеленью и яркими полями жёлтых, белых, красных тюльпанов, наступило жаркое лето заволжской степи.
Солнце жгло нещадно, травы стали жёсткими, весенняя синь поблекла, и на горизонте плескалось и дрожало марево.
У полковой коновязи беспокойно толок пыль гнедой красавец Алим. Голова его была маленькой, шея длинной, ушки тонкими и острыми.
Майер в застёгнутой на все пуговицы гимнастёрке с одной полоской на петлицах и краснолицый долговязый красноармеец первого года службы Давид Губер, выкатывали из сарая лёгкую рессорную двуколку. Красноармейцы Костя Власов и Вальтер Крейнер чистили навоз вокруг почти стометровой конюшни. Из неё неожиданно появился командир дивизиона капитан Андрюшин, вошедший, вероятно, через ворота с дальнего торца:
— Крейнер! Широкова не видел?
— Никак нет, товарищ капитан! — ответил тёмно-русый, худой Крейнер.
— Чтоб его черти! Опять, наверно, по бабам всю ночь шастал! Губер! Если явится, передай, что он мудель!
— Есть передать, что товарищ сержант есть мудель!
— Будь здесь! Если не найду его, повезёшь меня в штаб!
— Есть, товарищ капитан!
Андрюшин ушёл так же, как пришёл — через конюшню.
Через четверть часа прибежал запыхавшийся ординарец комдива сержант Широков.
— Сейчас ругаться будет, — тихо сказал по-немецки Губер, кося светлыми глазами из-под рыжих бровей.
Он не ошибся:
— Губер, мать твою! Тебе было приказано вычистить Алима!
— Я его вычистить.
— Вычистить, — передразнил сержант, — а почему он весь в пыли?
— Я вычистить, а он имел упасть и кататься на пыль.
— На пыль! Зачем же ты дал ему упасть?
— Он не стал меня спрашивать. Он хотел покататься, упал и покатался на своя спина. Я не виноват. Спина его, а не моя!
— Ну ты ещё поумничай! Капитан приказал, чтоб Алим был чистый! Нам в штаб ехать, а Алим грязный как поросёнок. Давай, чисть заново! Да смотри, чтоб опять не вывозился.
— Зачем чистить… Пыль совсем немножко есть, — пробурчал Давид Губер, зажимая в клешнистой ладони дужку ведра. — Можно и на пыльный конь ехать, пыль ему не мешать бегать.
— Порассуждай у меня! Твоё дело телячье: получил приказ — выполняй! Понял?
