Год – это примерно триста шестьдесят пять слоев пыли, оседающих на новую жизнь. Вера Аркадьевна знала толк в пыли. Но эта пыль была другой. Она ложилась не на картонные папки и стеллажи с чужими историями, а на кристаллы кварца, разложенные на подоконнике, на пучки засушенных трав, подвешенные к балке, на странные, покрытые спиральными насечками деревянные дощечки, которые Фома в свое время назвал «камертонами для тупиков». Их квартира-архив больше не была крепостью. Она стала ульем – тихим, сосредоточенным, наполненным не гудением пчел, а мерцанием отзвуков.
Алиса называла это «каталогизацией по новому принципу». Не по датам, именам или событиям. По тяге. По тому, как невысказанное тянется к подобному себе через время и пространство.
Они жили теперь в старой мастерской переплетчика, на краю города, в полуподвале с толстыми стенами, поглощавшими уличный шум. Здесь было тихо. Но не мертвой тишиной архива Гоголя. Здесь тишина была насыщенной, как бульон, в котором томятся кости. Она была наполнена едва слышным гулом – отзвуком той работы, которую вела Алиса.
Вера наблюдала за дочерью. Та сидела посреди комнаты на простом коврике, перед ней на низком столике лежали три предмета: ржавая детская машинка, пуговица от мундира с потускневшим гербом и черно-белая фотография незнакомой женщины с строгим, но нежным лицом. Алиса не прикасалась к ним. Ее руки лежали ладонями вверх на коленях. Она дышала медленно, а ее взгляд был расфокусирован, направлен куда-то в пространство между предметами. От ее серебристого шрама на ключице исходило слабое, пульсирующее сияние, ритмичное, как свет медузы в глубине.
Они не «чистили» язвы уже два месяца. После истории с «Шипящим» Алиса обнаружила, что некоторые эхо – особенно стойкие, болезненные – содержат в себе не просто искаженную эмоцию, а незавершенную историю. Обрывок диалога, оборванный клятвой, решение, которое не было принято, но чей призрак навсегда впился в место, как заноза. Такие эхо не исцелялись простым напоминанием о свете. Они требовали прочтения. Понимания сюжета.
Воздух над столиком заколебался. Не так, как раньше – волнами тепла или света. Он будто загустел, стал видимым, как дрожь над асфальтом в зной. Вера, сидевшая в своем кресле-качалке с вязанием (она снова взялась за старые спицы, это успокаивало), почувствовала знакомый зуд в узоре на запястье. Ее шрам-резонатор откликался.
Над предметами начали проступать образы. Не четкие, а словно наложенные друг на друга слайды. Вера увидела: мальчик
