- 1 -
«О почтенная и глубокоуважаемая барышня Алена! Если помните, тот самый глупейший из преданнейших холопьев Ваших честь имеет челом бить в ожидании выслушивания. Хоть и недостоин ногтика на мизинчике Вашем наипрекраснейшем и во веки веков невиданном, не велите казнить! Ибо все содеянные Вашей милости хлопоты из тоски душевной только, и исключительно лишь по вине головы пустозвонкой и отсюда глупой, кою впору остричь и отослать в монастырь. Посему наинижайше прошу меня простить и выслушать. Надеюсь, в лучшем варианте письмо сие найдет Вас в родовом имении, или, на худой конец, в нашем пыльном городишке; однако тешусь ожиданием и одномоментно маюсь маленьким страхом, что довелось Вам попасть и в здешние края. Лучше бы, конечно же, передать Вам все на словах в персональной аудиенции, которой жду с нетерпением и отчаянием, а так же безмерной робостью. Н-да, так накосячить-то, забоишься тут… Для полной Вашей ясности опишу в двух словах собственные перемещения по непонятной пока местности. Сразу опосля нашего с Вами (и ними) скоропостижного природного расставания очутился я в маленькой жаркой апельсиновой республике, где пробыл недолго. Местные гостеприемщики дали напиться вволю живительной воды тамошнего родника, и позвали неких монахов для показывания мне убогому всяческих местных достопримечательностей, коих было не так много. Сразу из республики на волшебной карете без окон и дверей прокатили до пункта регистрации всех чужеземцев. На сем добрые молодцы передали меня другим людям, еще более добрым, но немножко занятым. В томительном ожидании весточки про Вас, о душа моя, провел я многие часы и минуты, никем неприкаянный. Но монахи того же ордена, любезно выслушав скорбную повесть о прожитых непомерных странствиях, уложенную в
пару-тройку слов, проводили в следующую карету, пообещав полнейший рай на земле. А перед самым отбытием почему-то забыли мою нижайшую персону на привокзальной лавочке; пошел я по коридорам в поисках водицы, а они тут как тут! Слава богу, наставили на путь истинный, да дорогу под руки указали. Так и случилось мне оказаться в каком-то длинном поезде из множества сообщающихся круглых вагончиков, наравне с бесконечностью других путников, уставших, как и я. А виды на них, о уважаемая, прелюбопытные. Сидит наше братство в две шеренги друг лицом к другу; напротив смиренного раба Вашего устроился какой-то небритый недоумок, постоянно пытающийся сложить бренные ножные кости прямо на мои натруженные лапти. Однако, после короткой нашей с ним беседы о философских течениях и способах вербального воздействия, пономарь сей делает это гораздо реже и скромнее. Не грустя долго, он, тем не менее, нашел более приемлемые для своего скудоумия темы в разговоре с соседом справа. Наверняка это просто давно странствующий собиратель местного фольклора, так как беседа его изобилует выражениями, мне незнакомыми – лишь благодаря громадным лингвистическим навыкам понимаю, о чем речь. Одет он, между прочим, весьма неказисто: насколько может быть грязным черное рубище, да обмотки на ногах необычнейшего вида. Нет, наверняка это просто обувь. Сосед, однако, не всегда согласен с оппонентом, и изредка норовит дать собирателю в глаз. Наверняка, о многоуважаемая Аленушка, интересней Вам будет описание соседа слева от моего соседа. Счастье мое, что тварь сия не сидит напротив, потому как человеком это существо назвать трудно – больше напоминает злобного бегемотика небольших размеров. Вроде как имеется по две ноги и руки, но кожа на всех видимых частях словно не менялась последние десять лет, и все лицо со стороны выглядит как один большой натоптыш. И глазки такие маленькие, как у того казначея, и добра в них не водилось никогда. Фольклорист, увлекшись задиранием соседей, попробовал было поддеть бегемотика, но тот в ответ вроде бы ничего и не сделал… А вот ноги я сразу подобрал под себя, потому как всплыл неплохой шанс остаться без оных. Обиженный медленно вытянул шею сантиметров на восемьдесят, развернув лицо прямо на соседского бомжа, и расширил глаза на пол-лица (наверное, зрением страдает бедолага), да так, что зрачки исчезли. Вы наверняка есть в курсе моих способностей стойко переносить невзгоды неприятного плана, но полнейший на веки слуга Ваш опять порадовался отсутствию столь всеми любимого лица в сем детском паровозике радости, где окружающие раскрашены под интересных своей новизной клоунов. И словно бы они из одного все цирка. Не удивляюсь, что тот прогорел, и ужасная толпа скопом поехала смотреть те же места, что и ничтожный раб Ваш. Дополню картину одной деталькой: вся округа на период сего странного маневра замолчала и попрятала глаза. Все, кроме меня и еще одного – доброго человека с седоватой стрижкой по местной монашеской моде и примерно таким же выражением лица. Мне-то, хоть и боязно (особенно когда телескопический удалец зашипел аки противогаз), а интересно до жути; словно чеснок в шоколаде! А седоватый просто смотрел. Ну, обошлось – никто никого не сожрал, даже не убил. По сему везению и пишу Вам письмо, потому как неизвестны удача и возможность поговорить лично. Философ – фольклорист теперь тише воды, ищет с кем бы поменяться местами. Но, насколько мне успелось понять, в этом веселом трамвайчике для отпускных и демобилизованных все места на берегу распределены неким негласным рейтингом. Верхушкой пищевой цепи можно считать нечто вроде местного авторитета: толстый коротыш, сидящий на почетном ящике сразу после дверцы, отделяющей наш коллектив от появляющегося изредка глаза охранника (дело в том, что почтеннейший пастор сопровождения дремлет, и глаз продирает только на местных ухабах, почти не встречающихся). Колобок пытается напустить на себя фуриозный вид, постоянно трепля языком с сидящими ниже подручными. Иногда они пытаются смеяться, но чувство собственной офигенности превращает этот благородный звук (ах, вспоминаю Ваш смех и в душе таю от умиления!) в подобие свинячьего хрюка. При этом они с повелительным акцентом оглядывают территорию вагончика, видимо в поисках несогласных. Пытался слушать – речь их скудна, как колючки саксаула. Еще не покидает чувство, что человечишка, мнящий себя божком, либо знаком с Дремлющим Оком, сидящим за дверью, либо тот у него на зарплате - в момент очередного праздника продирания глаза почтенный пастор то ли кивнул, то ли моргнул царьку – не могу сказать уверенно, потому как начал думать про последнего всякую пьяную гадость, ибо есмь он просто в стельку. Я бы принял все за издевательство над конвоиром, но, в конце концов, он мило улыбнулся сидящим у двери и махнул большим пальчиком – к чему бы это? А минут двадцать назад эти выродки ни с того, ни с сего напали на лохматого красноглазого верзилу совершенно дикого вида – тут-то мне и улыбнулось полюбоваться так редко встречающимися в природе коническими зубами. Парнишка оказался неробким и вовсе не мелким, и за притеснение личного пространства невежливо попросил недругов вернуться на исходные позиции. Так я узнал несколько новых слов, обогативший мой лексикон, что весьма должно пригодиться в местном санатории, ибо поселение сие, похоже, сплошь набито такими же пузатыми грязнулями. Началась непринужденная потасовка; однако местный царек со служками не заметили кучки таких же мохнатиков в самом углу. Первые три тела пролетели мимо, ряды сторон ежеминутно множились – кажется, были задеты тайные струны большинства членов коллектива. Когда же один из служек начал грубо пинать сидящих с космически непонятными призывами «спасать систему от лохматых», я уже подготовился на планируемое столь грубое с моей нежной и интеллигентной персоной обращение ответить легкой засадой. Но тот самый загадочный странник с проседью, поймав мой взгляд, вроде бы невзначай бросил любопытную сентенцию «не суйся». Посчитав за благо воспользоваться советом (даже не знаю почему), я храбро и смиренно пропустил обязательный пинковый призыв царского холопа, благоразумно затаившись. Спешу заметить, что вовсе не трусость двигала мною, а только исключительно любопытство – а что же будет, если я сделаю не как всегда? Пока ничего. Две враждующие кучки расселись по разным сторонам вагона (смешно, что удаление сторон всего лишь метра полтора), вокруг своих вождей, с которых все и началось. По центру осталось только трое: монашеский странник, тот самый заскорузлый дьявол (похоже, того есть за что бояться), да все еще не сошедший с ума, искренне Ваш, Андрюшка Сидоров… На сем прошу меня простить, о дражайшая Алена, внезапная остановка нашего паровозика вынуждает прервать первое письмо из цикла «в поисках моего прекрасного». А если отбросить высокий стиль, которым так бестолково пытаюсь злоупотребить, то останется та же голая правда: люблю, скучаю, а с ума сошел давно, и все по тебе. Найти бы только тебя, поскорее. Да и друзей моих бывших тоже… Пока что эта пауза на пользу. Таймаут. Не затянулся бы… Ладно, не будем о грустном. Тем более что наш движущийся шарик стоит уже с десяток минут и дальше ехать не желает. Да и странник, до сего притворявшийся дремлющим, чего-то смотрит на меня, пока остальные галдят, как вороны на помойке. До встречи, Аленушка».
