Глава 1. Ночь, в которую всё началось
Марсианская ночь опустилась на купола Первого Поселения, выстелив небо бархатом с алмазными россыпями чужих созвездий. Здесь, в ста пятидесяти миллионах километров от Земли, темнота была особенной – не той мягкой, колыбельной тьмой, что укутывает земные города, а звенящей, почти осязаемой пустотой, сквозь которую даже свет далёких солнц пробивался с неохотой.
В доме №7 по Улице Сириуса воздух пах пылью и тоской по земной сирени. Этот запах – смесь окислов, рециркулированной влаги и вечной, неизбывной сухости – въелся в пластик стен, в ткань одежды, в лёгкие каждого колониста. Тим, мальчик одиннадцати лет с живыми серыми глазами и непослушным вихром на макушке, давно перестал замечать его днём. Но по ночам, когда дом затихал и только тихо гудели системы жизнеобеспечения, запах становился особенно сильным. Он напоминал о том, что они здесь – чужие, непрошеные гости на планете, которая не хотела их принимать.
Тим не спал. Он стоял у иллюминатора – толстого кварцевого стекла в алюминиевой раме, чуть тёплого на ощупь из-за разницы температур – и смотрел на красную пустыню, озарённую ледяным светом двух лун. Фобос и Деймос, словно два осколка разбитого зеркала, медленно ползли по черноте, и их отражения ложились на песок серебристо-серыми пятнами, которые шевелились, когда тонкие верхние слои атмосферы дрожали от перепадов температуры.
Мальчик знал каждую дюну, каждый камень в пределах видимости. Он родился здесь, в этом поселении, и никогда не ступал на настоящую землю – только на марсианский реголит, который хрустел под подошвами скафандра как битое стекло. Ему рассказывали про дождь, про траву, про то, как пахнет мокрая кора после грозы, но эти слова оставались для него такими же абстрактными, как для земного ребёнка – описания гиперпространства. И всё же сегодня среди привычного, до боли знакомого пейзажа появилось нечто новое.
Сначала Тим подумал, что у него началась «песчаная мигрень» – болезнь, которой страдали многие дети колонистов из-за разреженной атмосферы и постоянного низкого давления. Но головной боли не было. Было только странное, щекочущее чувство в груди, словно кто-то невидимый щипцами потянул за нерв, идущий от сердца к горлу.
Оно появилось на гребне самой дальней дюны, там, где небо встречалось с землёй в дрожащем мареве холода. Сначала просто пятно, чуть более тёмное, чем окружающая тьма. Затем – очертания. Высокое, стройное, с пропорциями человеческого тела, но слишком идеальными, слишком плавными. Ни один человек не мог двигаться с такой текучей грацией, словно его суставы были не шарнирами, а каплями ртути.
