(Кичиро)
Прах к праху. Пепел к пеплу.
Пламя дышало. Кичиро слышал его быстрый пульс. Твердые удары его сердца все ускорялись, пока оно разрасталось и охватывало соседские дома. Выгнутые ребристые крыши с охряной черепицей и острыми краями полыхали, как фонарики на празднике огней; тонкие, гибкие стены и перегородки-сёзде из рисовой бумаги тлели быстрее, чем ветер успевал разносить пепел. Гул пожара и эхо криков постепенно заполняли улицы, вытесняя все другие звуки суматохи. Столица боялась огня даже больше, чем высокой воды – лисы берегли свои шубы.
Кичиро отступал, теряясь в тенях. Кровь его отца вспыхивала в нем отголосками двухсотлетнего пожара, погубившего старый город. Его кровь помнила страх. И запах огня сменился на запах двухсотлетней горелой плоти. Это были не его чувства, не его воспоминания, но Кичиро знал: кровь не прошлое ему показывала. Она подсвечивала неизбежное будущее.
Прах к праху. Пепел к пеплу.
«Будешь и дальше прятаться в тенях, вор? Шкуру свою спасаешь, лис?» – это был голос матери. Кичиро не знал его, он его себе придумал. Голос пел ему колыбельные в детстве. Голос уговаривал его отдать последнюю горсть риса Чиэсе, уговаривал не жадничать. Голос успокаивал его в час скорби и ласкал нежнее теплой летней воды. И теперь он укорял его в малодушии. Лисья кровь умоляла Кичиро бежать и прятаться, спасаться от огня, беречь свою шкуру. Кровь его матери велела остаться, велела исправить то, что он сотворил. Прежде, чем пепел укроет всю столицу непрошеной, мертвой зимой.
«От дела рук своих не сбежишь, Кичиро. Куда бы ты ни пошел теперь, от тебя будет пахнуть ими – гарью, дымом и трусостью».
Мимо укрытия Кичиро пронесся взвод стражников – сплошь юные буси1, не знающие страха, не опасающиеся огня. Не лисы – айну2. К рассвету – мертвые, сожранные огнем айну. Те, о чьих душах Кичиро будет молиться весь остаток жизни. Те, вину за кого он никогда не искупит. Ведь он знал, что огонь сметет все – он видел его силу в воспоминаниях своей крови. Как знал и то, что айну с огнем не совладать: лишь магии подвластно заклинать живое и неживое. Лишь она может утихомирить сердцебиение пламени. Она одна, тлеющая в крови его отца, вспыхивающая от крови его матери.
Прах к праху. Пепел к пеплу.
Кичиро, поймав свирепо бьющуюся нить пульса, выступил из тени – сердце пламени трепыхалось в клетке его пальцев. Сквозь горячий пепел прошлого и зарево настоящего неведомый голос матери шептал ему о будущем.
Огонь трепетал и противился, пытался обжечь ему пальцы. Но Кичиро слушал внимательно: его дыхание, его желание, его волю. Всепоглощающий голод трепыхался в горле, и Кичиро сглотнул жадную, обильную слюну. Огонь хотел сожрать все, слизать лисью столицу с тела земли. Его воля казалась Кичиро слишком могущественной, его желание – ненасытным. Уговорить огонь, переломить его, подогнать под себя требовало огромных сил. Слишком больших – таких в Кичиро не было. Таких он в себе никогда не видел.
