Навий Морок
Глава 1
Зима в Архангельском уезде не имела дна. Мороз стоял такой плотный, что казалось — ударь кием по воздуху, и он зазвенит льдом, рассыпавшись сотней стеклянных осколков. Антаан де Витри чувствовал эту стужу даже сквозь толстую волчью полость саней и суконный мундир бомбардирской роты. Для него, выросшего в сырой Немецкой слободе, где даже в самые лютые зимы дышали сыростью и паром от навоза, русская стужа была физическим оскорблением. Она лезла под одежду не ветром — ветер он мог перетерпеть. Она проникала сквозь кожу тысячью ледяных игл, добиралась до костей и там, внутри, начинала высверливать тепло, как червь точит древесину.
Он сжал челюсти, чтобы зубы не стучали, и перевёл взгляд на колонну. Впереди тяжело ухали топоры — на берегу Северной Двины государевы люди рубили поморскую сосну для закладки новых кораблей. Великий флот рождался в муках, оглашая тайгу звоном стали и надсадным кашлем каторжных. Антаан слышал этот кашель даже через сто саженей: сухой, лающий, почти звериный. Он знал, что такое каторга. Видел её в глазах этих людей, когда те смотрели на него — молодого, сытого, в хорошем мундире. Они его ненавидели. И он их не винил.
Ему было двадцать три, а выглядел он на все тридцать — лицо обветренное, под глазами залегли тени от бессонных ночей в седле, левая ладонь до сих пор помнила ожог от фитиля, полученный при первом учебном залпе. Он думал, что привыкнет к боли. Но к холоду, к этому русскому холоду, который проникал в самую суть, привыкнуть было нельзя.
Сейчас он конвоировал последнюю партию «рекрутов» — вчерашних холопов, согнанных из-под Вологды. Тридцать душ, истоптанных за сто вёрст пути, с обмороженными лицами и воспалёнными глазами. Под его началом было шестеро преображенцев при одной трёхфунтовой фальконетке, притороченной к задку обоза. Орудие было старым, с выщербленным стволом, но могло ещё послать картечь в нужную сторону. Маловато, слишком маловато для такого груза. Однако воевода сказал коротко: «Ты, де Витри, человек надёжный. Доставишь». И Антаан не посмел возразить, хотя чутьём бомбардира, привыкшего рассчитывать вес пороха и траекторию ядра, чувствовал — что-то здесь не так. Лес слишком тих. Река слишком спокойна. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, прислушиваясь к шагам колонны.
Люди были истощены переходом до предела. От них шёл пар, тут же оседающий инеем на бровях, на бородах, на воротах рваных зипунов. Один из мужиков споткнулся о корень, выпиравший из-под снега, и рухнул лицом в наст, не в силах подняться.
