Пролог. Церковь на краю забытья
Молодой человек зашёл в церковь не из любопытства. Им двигало смутное, настырное чувство долга – вернее, долга перед кем-то, кого он не знал. Отец в последнем письме написал: «Сундук на чердаке. Не лезь.» Естественно, юноша полез. Под грудами ветоши нашёл не удочки, а потрёпанный дневник прадеда и старую карту с крестом на этой церкви. И ощущение, будто что-то внутри него, дремавшее годами, потихоньку начало чесаться.
Церковь стояла на отшибе, за рекой, которую зимой не перейти. Он шёл пешком, снег хрустел настолько громко, что, казалось, разбудит всех мёртвых в округе. Дверь была не заперта. Вернее, её не было – только чёрный провал в каменной стене.
Их было двое. Высоченные, сложенные из тёмного, шершавого камня, покрытого инеем. Они стояли молча, скрестив перед проёмом тяжёлые алебарды с тусклыми наконечниками. Големы. В дневнике прадеда о них писались кошмарные, сбивчивые строчки: «…стражи у камня… не пустят… только свой…»
Молодой человек замер. Внутренний зуд стал ощутимым жжением под ложечкой. Он сделал шаг вперёд – и алебарды со скрежетом опустились, перекрывая путь. Каменные лики без глаз были повёрнуты на него. Он ждал удара, крика, чего угодно. Но ничего не произошло. Только тишина, густая, как смола.
И тогда он понял. Они ждали. Ждали какого-то знака, слова, жеста.
Он не знал никаких паролей. Он просто… перестал дышать от страха. И в этой абсолютной внутренней тишине, когда даже сердце, казалось, замерло, что-то щёлкнуло.
Алебарды медленно, с каменным скрипом, разошлись в стороны. Проход был свободен.
Внутри пахло не ладаном, а прахом, старой кожей и холодным металлом. Не было ни икон, ни алтаря. Посреди пустого зала, на каменном возвышении, стоял трон, сколоченный из потемневших дубовых досок и обвитый ржавыми железными обручами. На нём сидел старик.
Он был похож на спящее дерево, занесённое снегом. Длинные, седые, почти прозрачные волосы сливались с такой же белой бородой, ниспадая на грудь, покрытую длинной, выцветшей до грязно-кирпичного цвета рясой. Лицо – паутина морщин, но не дряхлых, а глубоких, как трещины в скале. Его глаза были закрыты.
Юноша подошёл ближе. Каблуки отдавались гулким эхом.
– Ты пришёл за моим нутром? – голос старика был тихим, но он прозвучал так, будто его произнесли прямо в уши Глену. Не вопрос. Констатация.
– Нет, – выдохнул юноша, и сам удивился своей уверенности. Он не знал, о чём речь. Он пришёл потому, что должен был.
Морщинистые веки медленно поползли вверх. Из-под них глянули глаза цвета мутного янтаря, в которых плавало что-то чужое, нечеловеческое.
