Когда небо стало фиолетовым, никто уже не смотрел вверх.
Оно больше не принадлежало им. Оно гудело, вибрировало, трещало — будто что-то колоссальное разрывалось над планетой, обнажая внутренности. Люди кричали. Те, кто мог — бежали. Те, кто не мог — падали наземь в тенях машин, домов, стеклянных башен.
Артём стоял у окна института, в полудреме, в том полусне, который присущ только старикам и детям. Рядом суетился отец, вытаскивая из ящиков, шкафов, сейфов, все, что могло пригодиться, раскидывая по полу, вытряхивая, он примечал наметанным взглядом самое нужное, складывал в переполненные чемоданы и сумки и быстро двигался дальше, как ураган наматывая остатки цивилизации.
И хаос был не только в помещении. Он как будто расползался по воздуху — вязкий, электрический, как запах перегретого металла. Даже туман за окном выглядел неестественно — будто кто-то, торопясь, нарисовал его кистью, чтобы прикрыть происходящее, но краска закончилась на полпути.
За стеклом — конец мира в прямом эфире. Машины ползли, сталкивались, сминали друг друга, будто игрушки, оставленные на горке ребёнком. Грузовики давили легковушки без всякой символики — просто так, по естественному праву более тяжёлого тела. Закон силы снова вошёл в моду.Люди с чемоданами, с рюкзаками, с остатками своей прошлой жизни метались, как муравьи после дождя. Кто-то ломился в метро, кто-то в подвал, кто-то просто бежал в сторону, где не было взрывов. Но взрывы были везде — и внутри тоже.
Сирены выли, самолёты теряли высоту, небо выглядело уставшим. Всё происходило одновременно и бессмысленно, как будто город вдруг понял: его существование было ошибкой, и теперь он пытался исправить её — разом, одним движением. И вся эта грязь, что поднялась, — не метафора. Это просто то, что всегда было под асфальтом, под словами, под иллюзией порядка. Город рвал себя на части, выдыхая всё, что копил десятилетиями: мусор, страх, тоску, человеческие остатки.
Артем спустился с подоконника, и дернул отца за рукав.
— Пап, это война? — спросил, подняв глаза на мужчину, в его зрачках казалось играет небесный свет, странный, почти как северное сияние, только дрожащий, ядовито-жёлтый. Тот которым скоро покрасит небо над столицей.
— Это не война, — ответил отец, — это глупость, доведённая до предела.Он сжал его руку. Они взяли что могли и двинулись к лифту. Высокие коридоры залитые светом встречали их как монархов шедших на трон, отец с мальчиком шли под землю. Где - то звенели стекла, ели слышно скрипели двери, и сирена не прекращалась ни на минуту. Вдруг путь им перегородил мужчина в халате.
