«Типичный наблюдатель в нашей вселенной – с подавляющей вероятностью – не продукт звёздной эволюции, а квантовая флуктуация вакуума».
– Р. Буссо, Л. Сасскинд, «Проблема меры в вечной инфляции», 2011
В начале не было ничего.
Это неточно. «Ничего» предполагает отсутствие, а отсутствие – это уже категория, требующая наблюдателя, способного различить присутствие и его антипод. Скажем иначе: в начале было то, что человеческий язык вынужден называть пустотой, хотя пустота – слово слишком бедное для бесконечной полноты потенциальности, которая не была ни тёмной, ни светлой, ни холодной, ни горячей, потому что все эти качества ещё не имели смысла.
Потом случился взрыв.
Тринадцать целых восемь десятых миллиарда лет назад – если считать по часам, которых ещё не существовало, в системе отсчёта, которая ещё не возникла – точка бесконечной плотности развернулась во все стороны одновременно. Пространство хлынуло из ниоткуда в никуда, и материя конденсировалась из чистой энергии, как роса на траве, которой ещё предстояло эволюционировать через миллиарды поколений.
Первые три минуты определили судьбу всего сущего. Водород и гелий, следовые количества лития – вот и весь алфавит, которым вселенная начала писать свою историю. Простые буквы, но их хватило. Гравитация собирала газовые облака в сгустки; сгустки коллапсировали, разогреваясь от собственного сжатия; в их сердцевинах вспыхивал термоядерный синтез, и первые звёзды открыли глаза.
Они были огромны, эти первые светила – в сотни раз массивнее Солнца, которому предстояло родиться через девять миллиардов лет. Они горели яростно и коротко. Ядерные реакции в их недрах ковали углерод из гелия, кислород из углерода, вплоть до железа – элемента, на котором синтез останавливается, потому что дальше слияние атомных ядер не выделяет энергию, а поглощает её. Когда железное ядро звезды достигало критической массы, звезда умирала – не тихо, как свеча, а в катаклизме сверхновой, разбрасывая во все стороны атомы тяжелее железа, рождённые в агонии коллапса. Золото, уран, йод – вот дары умирающих гигантов.
Из этого праха формировались следующие поколения звёзд. Вокруг них закручивались диски аккреции, и в дисках сгущались планеты. На некоторых – редких, особенных – химия достигала достаточной сложности, чтобы молекулы начинали копировать себя. Жизнь, как назовут этот процесс существа, которые сами станут его продуктом.
Триста миллионов лет от первого деления клетки до первого многоклеточного организма. Ещё полмиллиарда – до того, как жизнь выползла из океанов на сушу. Ещё столько же – до млекопитающих. Потом динозавры, астероид, млекопитающие снова, приматы, гоминиды. В какой-то момент – никто не знает точно в какой – комбинация нейронов в одном конкретном черепе достигла критической сложности, и возникло нечто новое. Не просто обработка информации, а осознание обработки. Не просто страх хищника, а мысль о страхе, и мысль о мысли, и бесконечная регрессия самонаблюдения, которую существо с этим черепом однажды назовёт словом «я».
