Восемнадцать лет считались возрастом свободы. По крайней мере, именно так говорили с детства учителя, ведущие государственных каналов и улыбающиеся лица на огромных экранах, установленных на каждом перекрёстке. В восемнадцать лет человек получал право самостоятельно выбирать профессию, место проживания, круг общения и даже собственный жизненный маршрут. В восемнадцать лет государство переставало принимать решения за тебя, позволяя наконец стать тем, кем ты действительно являешься. По крайней мере, так утверждали официальные буклеты, которые ежегодно распространяли в школах. Никто не упоминал о том, что прежде, чем получить свободу, необходимо пройти Единую оценку совместимости, и никто не объяснял, почему после этой процедуры некоторые люди исчезали из городских списков, словно никогда не существовали. Их фотографии пропадали из семейных архивов, записи о рождении стирались из государственных баз, а родственники внезапно начинали утверждать, что всегда жили одни. Впрочем, последнее было невозможно доказать. В мире, где государственная система хранила каждое слово, каждое движение и каждое воспоминание, сомнение считалось не признаком здравого смысла, а симптомом опасного расстройства.
Анастасия Алдохина знала об этом больше, чем следовало знать обычной школьнице, которой исполнилось восемнадцать всего несколько часов назад. Она стояла перед зеркалом в узкой ванной комнате, внимательно рассматривая собственное отражение, и пыталась понять, почему сегодняшний день, который должен был стать началом новой жизни, вызывал у неё почти физическое отвращение. За окном медленно просыпался город. Серые жилые башни поднимались к низкому облачному небу, соединённые между собой крытыми переходами, по которым уже двигались первые утренние потоки людей. На стенах соседних зданий вспыхивали рекламные панели, транслирующие неизменный лозунг: «ТВОЯ СОВМЕСТИМОСТЬ — ТВОЁ БУДУЩЕЕ». Под ним появлялись улыбающиеся молодые лица, а затем цифры, демонстрирующие успехи очередного поколения: девяносто семь процентов выпускников получили высшую категорию, девяносто девять процентов граждан довольны распределением, ноль случаев необоснованного вмешательства в частную жизнь. Последняя цифра всегда заставляла Настю усмехаться. Она никогда не видела человека, который мог бы доказать, что вмешательство в его жизнь было необоснованным. Система сама определяла, что правильно, а что нет, и потому любые её решения по определению считались правильными.
Настя отвернулась от зеркала и провела ладонью по коротким тёмным волосам. Ей хотелось выглядеть совершенно обычно, ничем не отличаться от тысяч других восемнадцатилетних девушек, которые сегодня отправятся в Центры распределения, сядут в белые кресла сканирования и с волнением дождутся результатов. Она надела светлую рубашку, застегнула воротник и поправила тонкий браслет на левом запястье. Браслет был обязательным атрибутом каждого гражданина старше двенадцати лет. Он измерял пульс, температуру, уровень стресса, отслеживал местоположение и передавал данные в Центральную систему непрерывного наблюдения. На официальных занятиях его называли персональным помощником, который защищает человека от ошибок и помогает принимать взвешенные решения. Настя называла его ошейником, но только мысленно. За подобные высказывания можно было получить предупреждение, а три предупреждения автоматически снижали показатель социальной благонадёжности. Она давно научилась следить за словами, особенно когда рядом находились устройства, способные передавать их дальше.
