У меня была дочь. Она жила шесть дней. Я не приехал.
Я мог сказать: «Работа». Я мог сказать: «Ещё немного». Я мог сказать: «Потерпи». Я говорил это тридцать лет. Сначала — Розе. Потом — себе. Потом — никому.
Сегодня я спустился на дно Моря Солей, чтобы услышать голос дочери. Или чтобы больше не слышать тишину.
I
Шестьдесят лет назад меня назвали Антуаном. Тридцать из них я прятался на дне Моря Солей под видом водолаза. Я чинил кабели.
Наверху бушевал ураган. Я не слышал его. Но шланг дёргался, как бешеный. Воздух шёл рывками. Я знал: Роза там. Она держится за что-то. Я не знал, за что.
До утра — шесть часов. Если я не починю кабель — Москву отключат. Погаснут окна. Замолчат лифты. Остановятся часы. Она останется в темноте. Одна.
Я не знал, что хуже: то, что она останется одна, или то, что я всё ещё могу это исправить — и не исправляю.
Там, наверху, меня ждала Роза. Она осталась в Москве. Одна. С памятью о том, что мы потеряли. Я не звонил ей. Она не звонила мне. Мы ждали букв. Буквы не умеют вздыхать. Ветер умеет. Ветер не писал. Я спускался. Там, внизу, тишина хотя бы гудела.
В моём тяжёлом медном шлеме гудели вдохи и выдохи. Воздух шёл по ребристому шлангу, привязывавшему меня к поверхности.
Роза писала мне: «Приезжай». Я не приезжал. Писал: «Работа». Она писала: «Я устала ждать». Я писал: «Ещё немного». До утра оставалось шесть часов — тридцать лет, сжатые в одну ночь. Я чувствовал их кожей — соль считала секунды.
Последнее письмо пришло три месяца назад. Я открыл его один раз. Буквы расплылись — Роза писала его мокрыми от слёз руками. Теперь я произносил его шёпотом по памяти. Оно лежало в кармане скафандра, размокшее, солёное. Я носил его у сердца.
Я достал письмо. Развернул. Бумага расползалась между пальцами. Но я знал строки наизусть. Я читал вслух — в шлеме, в воде, в тишине. Голос мой не выходил наружу. Он оставался внутри. Как всё остальное.
«Антуан!
Я пишу тебе в третий раз за неделю. Первые два письма я порвала. В этом не будет ничего красивого.
Я не жду тебя. Я жду, когда перестану ждать. Это разные вещи.
Ты, наверное, думаешь, что я сильная. Я не сильная. Я просто перестала спрашивать, почему ты не едешь. Потому что ответ я знаю: тебе легче чинить кабель, чем смотреть мне в лицо.
Я не упрекаю. Я тоже так делала. Я тоже пряталась — в комнате, в молчании, в чашке чая, которую держала двумя пальцами, чтобы не расплескать.
Но я больше не могу прятаться в тебе. Ты стал слишком глубоким. Я не достаю до дна.
Я устала. Не от тебя. От глубины.
Приезжай или не приезжай. Но перестань молчать так, будто молчание — это ответ. Оно не ответ. Оно — дыра. Я в неё падаю.
