МОРОК
Деревня жила тихо, будто боялась спугнуть рассвет. Туман стелился по земле, цеплялся за плетни, обволакивал колодцы и прятал избы в седой дымке. Из труб тянулся дым — лениво, неторопливо, как будто и ему не хотелось торопиться в этот сырой, тяжёлый день.
В избе Захара было темно и пахло дымом, старым деревом и хлебом, который уже начал черстветь. На стене чадила лучина, её огонёк дрожал, и тени плясали по брёвнам, будто живые. Захар сидел на лавке у печи, не спал — он вообще почти не спал с тех пор, как Лада заболела. Просто сидел, смотрел в темноту, слушал, как в тишине слышно каждое движение мира.
Лада лежала на полатях — маленькая, худенькая, будто ветер мог её унести. Ей было семь лет, но в последние дни она казалась ещё младше, будто болезнь стянула с неё возраст, как тулуп в жаркий день. Она дышала тяжело, с хрипом, и каждый её вдох отзывался в груди Захара, как удар.
Он снова тронул ей лоб — горячий, сухой, будто внутри неё развели костёр. Ладонь Захара дрогнула, но он тут же сжал пальцы в кулак. Лада не должна была видеть его страха. Она и так видела слишком много.
— Тять, — прошептала она едва слышно, не открывая глаз. — А мы завтра на реку пойдём?
Захар помолчал. Ему хотелось сказать «да», хотелось пообещать, что они пойдут, будут сидеть на берегу, слушать, как вода шепчет, и бросать в неё камушки. Но язык не поворачивался. Он знал, что завтра может не быть.
— Посмотрим, — сказал он тихо.
Лада чуть нахмурилась, будто пыталась понять, что значит это «посмотрим».
— Это да или нет? — спросила она, и в этом вопросе было столько детского упрямства, что у Захара на секунду защемило сердце.
— Потом, — ответил он. — Спи.
Она не стала спорить. Просто закрыла глаза, повернулась на бок и затихла. Только дыхание осталось — неровное, рваное, как порванная нить.
На третий день стало ясно: лекарь не поможет. Захар нёс Ладу через деревню — она была лёгкой, почти невесомой, и от этого становилось ещё страшнее. Будто она уже наполовину ушла, растворилась в воздухе, и только тонкая ниточка держала её здесь, в его руках.
Изба лекаря пахла травами — густо, терпко, до рези в глазах. Пучки сухих трав свисали с потолка, на полках стояли горшки, на столе — ступка, в которой ещё виднелись крошки от вчерашних снадобий. Лекарь был старым, сухим, с длинными пальцами и усталыми глазами, в которых давно не было надежды.
Он осмотрел Ладу: послушал грудь, потрогал лоб, заглянул в глаза. Потом молча встал, подошёл к полке, долго выбирал горшки, нюхал, смешивал что-то в ступке. Всё это время Захар стоял у двери, не садился, не шевелился. Только кулаки сжимались и разжимались, будто сами по себе.
