Письмо Севрины принесли в тот момент, когда я держала в зубах конец обычной белой нитки. Прочесть имя на конверте я могла. Ответить на вопрос, куда его положить, — уже нет.
Марта подождала, поглядела на мои занятые руки и поставила письмо под пустую чашку. Чашку пришлось убрать: на дне оставался ободок чая.
— На книгу, — сказала я, выпустив нитку. — Только не на раскрытую.
— Я поняла.
По её голосу было слышно, что поняла она раньше меня. Мне всё ещё случалось давать второе распоряжение человеку, который уже исполнил первое.
На раме передо мной лежал воротник от зимнего плаща. Хозяйка просила сохранить старую застёжку: серебряная бабочка была подарком сестры. Воротник пережил бабочку. На нём сменили подкладку, подпороли край, а пуговичную петлю укрепили так старательно, что плащ теперь тянул женщину за горло. Приходилось вынимать лишнее, не трогая основного плетения. Магии в нём было ровно столько, чтобы шерсть медленнее промокала у шеи. Удержать тепло без подкладки она не могла, хотя хозяйка плаща трижды просила попробовать.
Я поддела тупой иглой последний стежок. Рука устала; указательный палец стал негнущимся и чужим. Переложила его на опору и подождала.
Марта тем временем проверяла снятую петлю на дешёвом сукне. Сперва потянула прямо, затем наискось. На втором движении край повело.
— Покажете ей вот так, — сказала я. — Иначе решит, что мы нарочно расшатали застёжку.
— Вера уже показала вчера. На её собственном плаще.
Я посмотрела на ученицу.
— И?
— Она сказала, что у сестры петля держалась лучше.
— У сестры была другая шея?
Марта прыснула, потом прижала губы. Я вспомнила, что при заказчицах такие вопросы лучше не задавать.
За окном снег лежал только с северной стороны ограды. К полудню там тоже должны были показаться чёрные мокрые полосы. Дом отапливали обычными печами, и в мастерской к утру остывал дальний угол. Мы передвинули стол ближе к внутренней стене. При боковом свете пришлось поставить маленькое зеркало, зато локти больше не мёрзли. Эльза сперва возражала против зеркала: оно было из гостевой и числилось за другим помещением. Теперь на обороте висела её записка о переносе, и всякий раз, поворачивая раму, я задевала завязку.
Письмо под чашкой не двигалось. Пять дней назад я отправила короткий запрос о Лете Бор и отдельном свидетельстве, которое нам показал Ефим. За эти дни успела дважды решить, что ответ, вероятно, будет скучным, и один раз — что его вообще не будет до конца зимы. Теперь я хотела дочитать работу прежде, чем вскрыть конверт. Это желание продержалось до следующего стежка.
