Хьюстонский медицинский центр, Техас. День 0.
Пятый пациент за восемь месяцев – и пятый раз одно и то же.
Рита Чен смотрела на экран, и экран смотрел в ответ: голубые волны электроэнцефалограммы на чёрном фоне, шесть каналов, тридцать два электрода, стандартная схема 10-20. Всё штатно, всё по протоколу, всё абсолютно невозможно.
Тета-ритм в диапазоне от трёх и пяти десятых до четырёх и двух десятых герца. Амплитуда – двести десять микровольт, плюс-минус четыре. Фокус активности – левый гиппокамп с иррадиацией в парагиппокампальную извилину. Паттерн повторялся с частотой семнадцать секунд, как часы. Не как биологический процесс – как часы.
Человеческий мозг не работает так. Эпилептический очаг даёт хаотическую активность, потому что нейроны разряжаются каждый в своём ритме, и припадок – это шторм, а не метроном. Сон даёт веретёна, но они дрейфуют по частоте, плывут, как должна плыть любая живая система. Этот паттерн не плыл. Он стоял, как вбитый в мозг гвоздь, и повторялся с точностью до сотой доли секунды.
Рита перелистнула на второй монитор. Файл «EEG_COMPARATIVE_2034-2035.xlsx» – её личная база, которую никто не просил вести. Четыре строки. Четыре пациента за последние восемь месяцев, которых направляли к ней с диагнозами «фокальная эпилепсия неясного генеза» и «атипичная височная активность». Четыре человека, не связанных друг с другом ни генетически, ни географически, ни возрастом: мужчина шестидесяти трёх лет из Сан-Антонио, женщина тридцати одного года из Галвестона, двадцатидвухлетний студент Университета Райса и сорокасемилетняя медсестра из пригорода. Четыре ЭЭГ. Четыре идентичных паттерна. Тета-ритм, частота, амплитуда, фокус – как напечатанные на одном принтере.
Теперь – пятый.
Маркус Дрейк, двадцать восемь лет. Направлен неврологом после двух эпизодов кратковременной потери сознания. Никакой травмы в анамнезе, никаких наркотиков, никакой генетической предрасположенности к судорожным расстройствам. Здоровый молодой мужчина, который дважды за месяц «выключался» на несколько секунд и приходил в себя с головной болью и привкусом железа во рту.
Привкус железа. Все пятеро упоминали привкус железа.
Рита сняла очки, протёрла переносицу. В кабинете пахло кофе – не свежим, а тем осадочным слоем на дне чашки, который остаётся к концу двенадцатичасовой смены. За дверью, в коридоре нейрофизиологической лаборатории, уборщица возила шваброй с механическим ритмом, который на секунду совпал с тета-ритмом на экране, и Рита почувствовала что-то вроде тошноты – не физической, а когнитивной. Как будто мир на мгновение сбился с частоты.
